Муха сонная и пыльная появившаяся неизвестно откуда: Читать книгу Повесть о настоящем человеке Бориса Полевого : онлайн чтение

Содержание

Читать книгу Повесть о настоящем человеке Бориса Полевого : онлайн чтение

2

Так называемая «полковничья» палата помещалась во втором этаже в конце коридора. Окна ее выходили на юг и на восток, и поэтому солнце кочевало по ней весь день, постепенно перемещаясь с одних коек на другие. Это была сравнительно небольшая комната. Судя по темным пятнам, сохранившимся на паркете, стояли в ней до войны две кровати, две тумбочки и круглый стол посредине. Теперь здесь помещались четыре койки. На одной лежал весь забинтованный, похожий на запеленатого новорожденного раненый. Он лежал всегда на спине и смотрел из-под бинтов в потолок пустым, неподвижным взглядом. На другой, рядом с которой лежал Алексей, помещался подвижной человечек с морщинистым рябым солдатским лицом, с белесыми тонкими усиками, услужливый и разговорчивый.

Люди в госпитале быстро знакомятся. К вечеру Алексей уже знал, что рябой – сибиряк, председатель колхоза, охотник, а по военной профессии снайпер, и снайпер удачливый.

Со дня знаменитых боев под Ельней, когда он в составе своей Сибирской дивизии, в которой вместе с ним служили два его сына и зять, включился в войну, он успел, как он выражался, «нащелкать» до семидесяти немцев. Был он Герой Советского Союза, и, когда назвал Алексею свою фамилию, тот с интересом оглядел его невзрачную фигурку. Фамилия эта в те дни была широко известна в армии. Большие газеты даже посвятили снайперу передовые. Все в госпитале – и сестры, и врач-ординатор, и сам Василий Васильевич – называли его уважительно Степаном Ивановичем.

Четвертый обитатель палаты, лежавший в бинтах, за весь день ничего о себе не сказал. Он вообще не произнес ни слова, но Степан Иванович, все на свете знавший, потихоньку рассказал Мересьеву его историю. Звали того Григорий Гвоздев. Он был лейтенант танковых войск и тоже Герой Советского Союза. В армию он пришел из танкового училища и воевал с первых дней войны, приняв первый бой на границе, где-то у Брест-Литовской крепости. В известном танковом сражении под Белостоком он потерял свою машину. Тут же пересел на другой танк, командир которого был убит, и с остатками танковой дивизии стал прикрывать войска, отступавшие к Минску. В бою на Буге он потерял вторую машину, был ранен, пересел на третью и, заменив погибшего командира, принял на себя командование ротой. Потом, очутившись в немецком тылу, он создал кочующую танковую группу из трех машин и с месяц бродил с ней по глубоким немецким тылам, нападая на обозы и колонны. Он заправлялся горючим, довольствовался боеприпасами и запасными частями на полях недавних сражений. Здесь, по зеленым лощинам у большаков, в лесах и болотах, в изобилии и без всякого присмотра стояли подбитые машины любых марок.

Родом он был из-под Дорогобужа. Когда из сводок Советского Информбюро, которые аккуратно принимали на рацию командирской машины танкисты, Гвоздев узнал, что линия фронта подошла к родным его местам, он не вытерпел, взорвал три своих танка и с бойцами, которых у него уцелело восемь человек, стал пробираться лесами.

Перед самой войной ему удалось побывать дома, в маленькой деревеньке на берегу извилистой луговой речки. Мать его, сельская учительница, тяжело заболела, и отец, старый агроном, член областного Совета депутатов трудящихся, вызвал сына из армии.

Гвоздев вспоминал деревянный приземистый домик у школы, мать, маленькую, исхудалую, беспомощно лежавшую на старом диване, отца в чесучовом, старинного покроя пиджаке, озабоченно покашливавшего и пощипывавшего седую бородку возле ложа больной, и трех сестер-подростков, маленьких, чернявых, очень похожих на мать. Вспоминал сельскую фельдшерицу Женю – тоненькую, голубоглазую, которая проводила его на подводе до самой станции и которой он обещал каждый день писать письма. Пробираясь, как зверь, по вытоптанным полям, по сожженным, пустым деревням Белоруссии, обходя города и избегая проезжих дорог, он тоскливо гадал, что увидит в маленьком родном доме, удалось ли его близким уйти и что с ними стало, если они не ушли.

То, что Гвоздев увидел на родине, оказалось страшнее самых мрачных предположений. Он не нашел ни домика, ни родных, ни Жени, ни самой деревни. У полоумной старухи, которая, приплясывая и бормоча, что-то варила в печке, стоявшей среди черных пепелищ, он разузнал, что, когда подходили немцы, учительнице было очень худо и что агроном с девочками не решились ни увезти, ни покинуть ее. Гитлеровцы узнали, что в деревне осталась семья члена областного Совета депутатов трудящихся. Их схватили и в ту же ночь повесили на березе возле дома, а дом зажгли. Женю, которая побежала к самому главному немецкому офицеру просить за семью Гвоздева, будто бы долго мучили, будто домогался ее офицер, и что уж там произошло, старуха не знала, а только вынесли девушку из избы, где жил офицер, на вторые сутки, мертвую, и два дня лежало ее тело у реки. А деревня сгорела всего пять дней назад, и спалили ее немцы за то, что кто-то ночью зажег их бензоцистерны, стоявшие на колхозной конюшне.

Старуха отвела танкиста на пепелище дома и показала старую березу. На толстом суку в детстве висели его качели. Теперь береза засохла, и на убитом жаром суку ветер покачивал пять веревочных обрезков. Приплясывая и бормоча про себя молитвы, старуха повела Гвоздева на реку и показала место, где лежало тело девушки, которой он обещал писать каждый день, да так потом ни разу и не собрался. Он постоял среди шелестевшей осоки, потом повернулся и пошел к лесу, где ждали его бойцы. Он не сказал ни слова, не проронил ни одной слезы.

В конце июня, во время наступления армии генерала Конева на Западном фронте, Григорий Гвоздев вместе со своими бойцами пробился через немецкий фронт. В августе он получил новую машину, знаменитую Т-34, и до зимы успел прослыть в батальоне человеком «без меры». Про него рассказывали, о нем писали в газетах истории, казавшиеся невероятными, но происходившие на самом деле. Однажды, посланный в разведку, он на своей машине ночью на полном газу проскочил немецкие укрепления, благополучно пересек минное поле, стреляя и сея панику, прорвался в занятый немцами городок, зажатый в полукольцо частями Красной Армии, и вырвался к своим на другом конце, наделав немцам немало переполоху. В другой раз, действуя в подвижной группе в немецком тылу, он, выскочив из засады, ринулся на немецкий гужевой обоз, давя гусеницами солдат, лошадей и подводы.

Зимой во главе небольшой танковой группы он атаковал гарнизон укрепленной деревни у Ржева, где помещался маленький оперативный штаб противника. Еще у околицы, когда танки проходили оборонительную полосу, в его машину угодила ампула с горючей жидкостью. Чадное, душное пламя окутало танк, но экипаж его продолжал бороться. Точно гигантский факел, несся танк по деревне, стреляя из всего своего бортового оружия, маневрируя, настигая и гусеницами давя бегущих немецких солдат. Гвоздев и экипаж, который он подобрал из людей, выходивших вместе с ним из окружения, знали, что они вот-вот должны погибнуть от взрыва бака или боеприпасов. Они задыхались в дыму, обжигались о накалявшуюся броню, одежда уже тлела на них, но они продолжали драться. Тяжелый снаряд, разорвавшийся под гусеницами машины, опрокинул танк, и то ли взрывной волной, то ли поднятыми песком и снегом сбило с него пламя. Гвоздева вынули из машины обгоревшим. Он сидел в башне рядом с убитым стрелком, которого заменил в бою…

Второй месяц уже находился танкист на грани жизни и смерти, без надежды поправиться, ничем не интересуясь и иной раз не произнеся за сутки ни одного слова.

Мир тяжелораненых обычно ограничен стенами их госпитальной палаты. Где-то за пределами этих стен идет война, вершатся великие и малые события, бурлят страсти, и каждый день накладывает какой-то новый штришок на душу человека. В палату «тяжелых» жизнь внешнего мира не впускают, и бури за стенами госпиталя доходят сюда только отдаленными и глухими отголосками. Палата поневоле жила своими маленькими событиями. Муха, сонная и пыльная, появившаяся неизвестно откуда на отогретом дневным солнцем стекле, – происшествие. Новые туфли с высокими каблуками, которые надела сегодня палатная сестра Клавдия Михайловна, собиравшаяся прямо из госпиталя в театр, – новость. Компот из чернослива, поданный на третье вместо всем надоевшего урюкового киселя, – тема для беседы.

И то всегдашнее, что заполняло для «тяжелого» томительно медленные госпитальные дни, что приковывало к себе его мысли, была его рана, вырвавшая его из рядов бойцов, из трудной боевой жизни и бросившая сюда, на эту вот мягкую и удобную, но сразу уже опостылевшую койку. Он засыпал с мыслью об этой ране, опухоли или переломе, видел их во сне и, проснувшись, сейчас же лихорадочно старался узнать, убавилась ли опухоль, сошла ли краснота, повысилась или понизилась температура. И как в ночной тишине настороженное ухо склонно вдесятеро преувеличивать каждый шорох, так и тут эта постоянная сосредоточенность на своем недуге делала раны еще более болезненными и заставляла даже самых твердых и волевых людей, спокойно смотревших в бою в глаза смерти, пугливо улавливать оттенки в голосе профессора и с замиранием сердца угадывать по лицу Василия Васильевича его мнение о ходе болезни.

Кукушкин много и сердито брюзжал. Ему все казалось, что шины наложены не так, что они слишком зажаты и что от этого кости срастутся неправильно и их придется ломать. Гриша Гвоздев молчал, погруженный в унылое полузабытье. Но нетрудно было заметить, с каким взволнованным нетерпением осматривает он свое багрово-красное, увешанное лохмотьями обгорелой кожи тело, когда Клавдия Михайловна, меняя ему повязки, горстями бросает вазелин на его раны, и как он настораживается, когда слышит разговор врачей. Степан Иванович, единственный в палате, кто мог передвигаться, правда, согнувшись кочергой и цепляясь за спинки кроватей, постоянно смешно и сердито бранил настигшую его «дуру бомбу» и вызванный контузией «растреклятый радикулит».

Мересьев тщательно скрывал свои переживания, делал вид, что его не интересуют разговоры врачей. Но всякий раз, когда ноги разбинтовывали для электризации и он видел, как медленно, но неуклонно ползет вверх по подъему предательская багровая краснота, глаза его расширялись от ужаса.

Характер у него был беспокойным, мрачным. Неловкая шутка товарища, складка на простыне, щетка, упавшая из рук у старой сиделки, вызывали в нем вспышки гнева, которые он с трудом подавлял. Правда, строгий, медленно увеличивающийся рацион отличной госпитальной пищи быстро восстанавливал его силы, и во время перевязок или облучения худоба его не вызывала уже больше испуганных взглядов молоденьких практиканток. Но с той же быстротой, с какой крепнул организм, становилось хуже его ногам. Краснота перевалила уже подъем и расползалась по щиколоткам. Пальцы совершенно потеряли чувствительность, их кололи булавками, и булавки эти входили в тело, не вызывая боли. Распространение опухоли удалось приостановить каким-то новым способом, носившим странное название «блокада». Но боль росла. Она становилась совершенно нестерпимой. Днем Алексей тихо лежал, уткнувшись лицом в подушку. Ночью Клавдия Михайловна впрыскивала ему морфий.

Все чаще и чаще в разговорах врачей звучало теперь страшное слово «ампутация». Василий Васильевич иногда останавливался у койки Мересьева, спрашивал:

– Ну как, ползун, мозжит? Может, отрезать, а? Чик – и к стороне.

Алексей весь холодел и сжимался. Стиснув зубы, чтобы не закричать, он только мотал головой, и профессор сердито бормотал:

– Ну, терпи, терпи – твое дело. Попробуем еще вот это. – И делал новое назначение.

Дверь за ним закрывалась, стихали в коридоре шаги обхода, а Мересьев лежал с закрытыми глазами и думал: «Ноги, ноги, ноги мои!..» Неужели остаться без ног, калекой на деревяшках, как старый перевозчик дядя Аркаша в родном его Камышине! Чтобы при купанье так же, как тот, отстегивать и оставлять на берегу деревяшки, а самому на руках, по-обезьяньи лезть в воду…

Эти переживания усугублялись еще одним обстоятельством. В первый же день в госпитале он прочел письма из Камышина. Маленькие треугольнички матери, как и все вообще материнские письма, были коротки, наполовину состояли из родственных поклонов и успокоительных заверений в том, что дома все слава богу и что он, Алеша, о ней может не беспокоиться, а наполовину – из просьб беречь себя, не студиться, не мочить ног, не лезть туда, где опасно, остерегаться коварства врага, о котором мать достаточно наслышана от соседок. Письма эти по содержанию были все одинаковы, и разница в них была только в том, что в одном мать сообщала, как попросила соседку помолиться за воина Алексея, хотя сама в бога не верит, но все же на всякий случай, – а вдруг что-нибудь там да есть; в другом – беспокоилась о старших братьях, сражавшихся где-то на юге и давно не писавших, а в последнем писала, что видела во сне, будто на волжское половодье съехались к ней все сыны, будто вернулись они с удачной рыбалки вместе с покойником-отцом и она всех угощала любимым семейным лакомством – пирогом с визигой, – и что соседки истолковали этот сон так: кто-нибудь из сыновей должен обязательно приехать домой с фронта. Старуха просила Алексея попытать начальство, не отпустят ли его домой хоть на денек.

В синих конвертах, надписанных крупным и круглым ученическим почерком, были письма от девушки, с которой Алексей вместе учился в ФЗУ. Звали ее Ольгой. Она работала теперь техником на Камышинском лесозаводе, где в отрочестве работал и он токарем по металлу. Девушка эта была не только другом детства. И письма от нее были необычные, особенные. Недаром читал он их по нескольку раз, возвращался к ним снова и снова, ища за самыми простыми строчками какой-то иной, не вполне понятный ему самому, радостный, скрытый смысл.

Писала она, что хлопот у нее полон рот, что теперь и ночевать домой она не ходит, чтобы не терять времени, а спит тут же, в конторе, что завода своего теперь Алексей, пожалуй, и не узнал бы и что поразился бы и сошел бы с ума от радости, если бы догадался, что они сейчас производят. Между прочим писала, что в редкие выходные, которые случаются у нее не чаще раза в месяц, бывает она у его матери, что чувствует себя старушка неважно, так как от старших братьев – ни слуху ни духу, что живется матери туго, в последнее время она стала сильно прихварывать. Девушка просила почаще и побольше писать матери и не волновать ее дурными вестями, так как он для нее теперь, может быть, единственная радость.

Читая и перечитывая письма Оли, Алексей раскусил материнскую хитрость со сном. Он понял, как ждет его мать, как надеется на него, и понял также, как страшно потрясет он их обеих, сообщив о своей катастрофе. Долго раздумывал он, как ему быть, и не хватило духу написать домой правду. Он решил подождать и написал обеим, что живет хорошо, перевели его на тихий участок, а чтобы оправдать перемену адреса, сообщил для пущего правдоподобия, что служит теперь в тыловой части и выполняет специальное задание и что, по всему видать, проторчит он в ней еще долго.

И вот теперь, когда в беседах врачей все чаще и чаще звучало слово «ампутация», ему становилось страшно. Как он калекой приедет в Камышин? Как он покажет Оле свои культяпки? Какой страшный удар нанесет он своей матери, растерявшей на фронтах всех сыновей и ожидающей домой его, последнего! Вот о чем думал он в томительно тоскливой тишине палаты, слушая, как сердито стонут матрасные пружины под беспокойным Кукушкиным, как молча вздыхает танкист и как барабанит пальцами по стеклу согнутый в три погибели Степан Иванович, проводящий все дни у окна.

«Ампутация? Нет, только не это! Лучше смерть… Какое холодное, колючее слово! Ампутация! Да нет же, не быть тому!» – думал Алексей. Страшное слово даже снилось ему в виде какого-то стального, неопределенных форм паука, раздиравшего его острыми, коленчатыми ногами.

3

С неделю обитатели сорок второй палаты жили вчетвером. Но однажды пришла озабоченная Клавдия Михайловна с двумя санитарами и сообщила, что придется потесниться. Койку Степана Ивановича, к его великой радости, установили у самого окна. Кукушкина перенесли в угол, рядом со Степаном Ивановичем, а на освободившееся место поставили хорошую низкую кровать с мягким пружинным матрасом.

Это взорвало Кукушкина. Он побледнел, застучал кулаком по тумбочке, стал визгливо ругать и сестру, и госпиталь, и самого Василия Васильевича, грозил жаловаться кому-то, куда-то писать и так разошелся, что чуть было не запустил кружкой в бедную Клавдию Михайловну, и, может быть, даже запустил бы, если бы Алексей, бешено сверкая своими цыганскими глазами, не осадил его грозным окриком.

Как раз в этот момент и внесли пятого.

Он был, должно быть, очень тяжел, так как носилки скрипели, глубоко прогибаясь в такт шагам санитаров. На подушке бессильно покачивалась круглая, наголо выбритая голова. Широкое желтое, точно налитое воском, одутловатое лицо было безжизненно. На полных бледных губах застыло страдание.

Казалось, новичок был без сознания. Но как только носилки поставили на пол, больной сейчас же открыл глаза, приподнялся на локте, с любопытством осмотрел палату, почему-то подмигнул Степану Ивановичу, – дескать, как она, жизнь-то, ничего? – басовито прокашлялся. Грузное тело его было, вероятно, тяжело контужено, и это причиняло ему острую боль. Мересьев, которому этот большой распухший человек с первого взгляда почему-то не понравился, с неприязнью следил за тем, как два санитара, две сиделки и сестра общими усилиями с трудом поднимали того на кровать. Он видел, как лицо новичка вдруг побледнело и покрылось испариной, когда неловко повернули его бревноподобную ногу, как болезненная гримаса перекосила его побелевшие губы. Но тот только скрипнул зубами.

Очутившись на койке, он сейчас же ровно выложил по краю одеяла каемку пододеяльника, стопками разложил на тумбочке принесенные за ним книжки и блокноты, аккуратно расставил на нижней полочке пасту, одеколон, бритвенный прибор, мыльницу, потом хозяйственным оком подвел итог всем этим своим делам и тотчас, точно сразу почувствовав себя дома, глубоким и раскатистым басом прогудел:

– Ну, давайте знакомиться. Полковой комиссар Семен Воробьев. Человек смирный, некурящий. Прошу принять в компанию.

Он спокойно и с интересом оглядел товарищей по палате, и Мересьев успел поймать на себе внимательно-испытующий взгляд его узеньких золотистых, очень цепких глаз.

– Я к вам ненадолго. Не знаю, кому как, а мне здесь залеживаться недосуг. Меня мои конники ждут. Вот лед пройдет, дороги подсохнут – и айда: «Мы красная кавалерия, и про нас…» А? – пророкотал он, заполняя всю комнату сочным, веселым басом.

– Все мы тут ненадолго. Лед тронется – и айда… ногами вперед в пятидесятую палату, – отозвался Кукушкин, резко отвернувшись к стене.

Пятидесятой палаты в госпитале не было. Так между собой больные называли мертвецкую. Вряд ли комиссар успел узнать об этом, но он сразу уловил мрачный смысл шутки, не обиделся и только, с удивлением глянув на Кукушкина, спросил:

– А сколько вам, дорогой друг, лет? Эх, борода, борода! Что-то вы рано состарились.

4

С появлением в сорок второй нового больного, которого все стали называть между собой Комиссар, весь строй жизни палаты сразу переменился. Этот грузный и немощный человек на второй же день со всеми перезнакомился и, как выразился потом о нем Степан Иванович, сумел при этом к «каждому подобрать свой особый ключик».

Со Степаном Ивановичем он потолковал всласть о конях и об охоте, которую они оба очень любили, будучи большими знатоками. С Мересьевым, любившим вникать в суть войны, задорно поспорил о современных способах применения авиации, танков и кавалерии, причем не без страсти доказывал, что авиация и танки – это, конечно, славная штука, но что и конь себя не изжил и еще покажет, и если сейчас хорошо подремонтировать кавалерийские части, да подкрепить их техникой, да в помощь старым рубакам-командирам вырастить широко и смело мыслящую молодежь – наша конница еще удивит мир. Даже с молчаливым танкистом он нашел общий язык. Оказалось, дивизия, в которой он был комиссаром, воевала у Ярцева, а потом на Духовщине, участвуя в знаменитом коневском контрударе, там, где танкист со своей группой выбился из окружения. И Комиссар с увлечением перечислял знакомые им обоим названия деревень и рассказывал, как и где именно досталось там немцам. Танкист по-прежнему молчал, но не отворачивался, как бывало раньше. Лица его из-за бинтов не было видно, но он согласно покачивал головой. Кукушкин же сразу сменил гнев на милость, когда Комиссар предложил ему сыграть партию в шахматы. Доска стояла у Кукушкина на койке, а Комиссар играл «вслепую», лежа с закрытыми глазами. Он в пух и прах разбил сварливого лейтенанта и этим окончательно примирил его с собой.

С прибытием Комиссара в палате произошло что-то подобное тому, что бывало по утрам, когда сиделка открывала форточку и в нудную больничную тишину вместе с веселым шумом улиц врывался свежий и влажный воздух ранней московской весны. Комиссар не делал для этого никаких усилий. Он просто жил, жил жадно и полнокровно, забывая или заставляя себя забывать о мучивших его недугах.

Проснувшись утром, он садился на койке, разводил руки вверх, вбок, наклонялся, выпрямлялся, ритмично вращал и наклонял голову – делал гимнастику. Когда давали умыться, он требовал воду похолоднее, долго фыркал и плескался над тазом, а потом вытирался полотенцем с таким азартом, что краснота выступала на его отекшем теле, и, глядя на него, всем невольно хотелось сделать то же. Приносили газеты. Он жадно выхватывал их у сестры и торопливо вслух читал сводку Советского Информбюро, потом уже обстоятельно, одну за другой, – корреспонденции с фронта. И читать он умел как-то по-своему – так сказать, активно: то вдруг начинал шепотом повторять понравившееся ему место и бормотать «правильно» и что-то подчеркивал, то вдруг сердито восклицал: «Врет, собака! Ставлю мою голову против пивной бутылки, что на фронте не был. Вот мерзавец! А пишет». Однажды, рассердившись на какого-то завравшегося корреспондента, он тут же написал в редакцию газеты сердитую открытку, доказывая в ней, что на войне таких вещей не бывает, быть не может, прося унять расходившегося враля. А то задумывался над газетой, откидывался на подушку и лежал так с раскрытыми глазами или начинал вдруг рассказывать интересные истории о своих конниках, которые, если судить с его слов, все были герой к герою и молодец к молодцу. А потом снова принимался за чтение. И странно, эти его замечания и лирические отступления нисколько не мешали слушателям, не отвлекали, а, наоборот, помогали постигать значение прочитанного.

Два часа в день, между обедом и лечебными процедурами, он занимался немецким языком, твердил слова, составлял фразы и иногда, вдруг задумываясь над смыслом чужого языка, говорил:

– А знаете, хлопцы, как по-немецки цыпленок? Кюхельхен. Здорово! Кюхельхен – что-то эдакое маленькое, пушистое, нежное. А колокольчик, знаете как? Глеклинг. Звонкое слово, верно?

Как-то раз Степан Иванович не утерпел:

– А на что вам, товарищ полковой комиссар, немецкий-то язык? Не зря ли себя томите? Силы бы вам поберечь…

Комиссар хитро глянул на старого солдата.

– Эх, борода, разве это для русского человека жизнь? А на каком же языке я буду с немками в Берлине разговаривать, когда туда придем? По-твоему, по-чалдонски, что ли? А?

Степан Иванович, сидевший на койке у Комиссара, хотел, должно быть, резонно возразить, что-де линия фронта идет пока близко от Москвы и что до немок далековато, но в голосе Комиссара звучала такая веселая убежденность, что солдат только крякнул и деловито добавил:

– Так-то так, не по-чалдонски, конечно. Однако поберечься бы вам, товарищ комиссар, после эдакой-то контузии.

– Бережен-то конь первым с копыт и валится. Не слыхал? Нехорошо, борода!

Никто из больных бороды не носил. Комиссар же всех почему-то именовал «бородами». Получалось это у него не обидно, а весело, а у всех от этого шутливого названия легчало на душе.

Алексей целыми днями приглядывался к Комиссару, пытаясь понять секрет его неиссякаемой бодрости. Несомненно, тот сильно страдал. Стоило ему заснуть и потерять контроль над собой, как он сразу же начинал стонать, метаться, скрежетать зубами, лицо его искажалось судорогой. Вероятно, он знал это и старался не спать днем, находя для себя какое-нибудь занятие. Бодрствуя же, он был неизменно спокоен и ровен, как будто и не мучил его страшный недуг, неторопливо разговаривал с врачами, пошучивал, когда те прощупывали и осматривали у него больные места, и разве только по тому, как рука его при этом комкала простыню, да по бисеринкам пота, выступавшим на переносице, можно было угадать, до чего трудно ему было сдерживаться. Летчик не понимал, как может этот человек подавлять страшную боль, откуда у него столько энергии, бодрости, жизнерадостности. Алексею тем более хотелось понять это, что, несмотря на все увеличивавшиеся дозы наркотиков, он сам не мог уже спать по ночам и иногда до утра лежал с открытыми глазами, вцепившись зубами в одеяло, чтобы не стонать.

Все чаще, все настойчивее звучало теперь на осмотрах зловещее слово «ампутация». Чувствуя неуклонное приближение страшного дня, Алексей решил, что жить без ног не стоит.

Муха сонная и пыльная появившаяся неизвестно откуда — Строительный портал №1

«Ах, лето красное, любил бы я тебя, когда б не зной, не пыль, ни комары да мухи…» Видно, уж очень раздражали поэта эти надоедливые создания, если удостоились упрёка в стихах. Да и кому понравится соседство с мушиным роем? Переносчики заразы, обитатели помоек, приставалы! В теньке вздремнуть не позволят, в еду упадут, наставят следов на чисто вымытых стёклах… Казалось бы, и с точки зрения примет появление мухи ничего хорошего предвещать не должно. Однако суеверия вещь непредсказуемая.

Содержание статьи:

Если муха залетела в дом

Одна муха сама по себе погоды не делает и ничего существенного не предвещает. Представить лето, в которое хотя бы десяток-другой этих назойливых созданий не пробрался в квартиру просто невозможно! Но если под потолком днём и ночью снуёт внушительная мушиная компания, это неприятно и тревожно: к чему бы вдруг? Знатоки суеверий в таких случаях утешают хозяев приметой: «Много мух – много денег».

Конечно, если исправить ситуацию не получается, можно смириться с мушиным засильем и заготовить кошелёк под обещанное богатство. Но разумнее всё-таки проверить округу на предмет появления поблизости незарегистрированной помойки. Особенно это актуально для частного сектора, где и к земле поближе, и риск столкнуться с нечистоплотными соседями выше.

  • Если мухи громко жужжат, мечутся и ведут себя особенно буйно, поверье предлагает ждать ссоры между домашними. И ничего удивительного! Никто так не умеет вымотать нервы, как домашняя муха, а срываем своё раздражение мы обычно на самых близких.
  • Если крылатые насекомые липнут к человеку и кусаются, грядёт непогода и похолодание. Или же летняя жара сделала своё дело и нужно поторопиться в душ, смыть пот.
  • Если муха появится в доме зимой, это к чьей-то смерти, к покойнику. Возможно, в холодной и тёмной крестьянской избе воскресшее посреди января насекомое и правда казалось чудом, причём недобрым. Но в наше время это явление не такое редкое, чтобы мчаться писать завещание. Муха всего-навсего отогрелась рядом с тёплой батареей и вышла из своего зимнего анабиоза раньше положенного. А хотите подстраховаться, постучите по оконному стеклу и внятно произнесите: «Эта беда — не к нам».

Нет такого дома, в который бы не проникла муха

Факт на заметку тем, кто не желает терпеть жужжащий рой в своей квартире. Наши предки были уверены, что против мух нет средства вернее, чем… ношеные штаны. Неизвестно, кому и с какого перепуга впервые пришла в голову эта мысль, но во многих уголках России верили, что насекомое, которое выгнали из дома с этим предметом одежды, ни при каких обстоятельствах не вернётся обратно.

Села на человека

Если уж муха завелась в доме, рано или поздно вы обнаружите её на себе. И это ровным счётом ничего не будет означать, поскольку тело человека покрыто тончайшим слоем кожного жира, пота и издаёт аппетитный для насекомого запах. Однако приметы это факт игнорируют, а для поведения мухи находят совсем иное объяснение.

Запуталась в волосах

Есть версия, что этот знак предрекает влюблённым разлуку. Правда, без уточнения, навсегда или на время, поэтому способ избавиться от дурного предзнаменования есть. Проведите вечер порознь, и предсказание мухи исполнится безболезненно для вас обоих.

Попала в глаз

Муха попала в глаз – будешь плакать. Примета на 99% правдива, так как наши глаза очень чувствительны к раздражению, а после встречи с насекомым, несущимся на бреющем полёте, слёзы наверняка хлынут градом. Тем лучше! Значит, своё вы уже отплакали и неприятностей в будущем можно не опасаться.

Села на нос

Летунья приземлилась прямо на нос? Приметы сохраняют молчание, а вот «Большой словарь русских поговорок» (тоже народная мудрость!) уличает владельца в желании пригубить рюмашку-другую.

В ухо

Существует два варианта толкования приметы:

  1. О вас зло сплетничают. Но повода для огорчения нет – сплетничают, значит, завидуют, а раз завидуют, значит, есть чему.
  2. Кто-то из потустороннего мира видит, что вы вот-вот оступитесь, и пытается дать знать об этом. На всякий случай припомните все предложения, которые к вам поступали в последнее время, и трижды обдумайте каждое, прежде чем дать ответ. Привычка лишний раз всё взвешивать не подведёт, даже если насекомое и близко к вашим ушам не подбиралось.

В рот

  • Кто проглотит муху, того стошнит. И не поспоришь. Правда, поверье объясняет это особой милостью к надоедливым насекомым высших сил, а современная медицина – брезгливостью. Но итог в любом случае один.
  • В метафизическом плане вам советуют внимательнее следить за тем, что срывается с языка. Припомните, как часто вы говорите лишнее, а потом жалеете о сказанном?

Иногда муха — знак удачи

Попала в пищу или напиток

Попадание насекомого в еду всегда старались подать как хорошую примету. Видимо, чтобы человек, которому пришлось разделить свою порцию с насекомым, меньше расстраивался, а пищу не пришлось выбрасывать. Пусть хитрость и выглядит наивной, но отчего бы не подыграть старому поверью? Вытаскивать насекомое из чашки всегда приятнее, если знаешь, что за это тебе обещан какой-то приз!

В чай

Муха упала в кружку с чаем – ждите подарка. Обязательно материального, доброе пожелание и мудрый совет за гостинец не считаются.

В кофе

Кофеманы могут рассчитывать на любой гостинец от небольшой суммы денег до хороших впечатлений. А ещё утонувшее в чашке с кофе насекомое предвещает успех.

В молоко

Выловили муху из стакана с молоком? Гости на подходе, думайте, чем будете занимать визитёров.

В вино

Если муха угодила в бокал с вином или рюмку, его владельца ждёт успех у противоположного пола. А если это произойдёт с женщиной на вечеринке, то ещё до её окончания счастливица встретит мужчину своей мечты.

В суп

Муха в супе – знак прибыли, которую удастся получить в самое ближайшее время. Причём если «утопленница» обнаружится плавающей в тарелке, доход должен быть средним, а упадёт прямо в ложку – сногсшибательным.

Жаль, но на твёрдую пищу эта примета не распространяется. Муха в тарелке с картошкой или кашей — просто к микробам.

Если их много

Обилие мух говорит о жарком лете

Первую примету на этот счёт мы уже упомянули: сколько мух в доме, столько и денег у хозяина. Но это ещё не всё, о чём могут рассказать нашествие жужжащих приставал.

  • Если мухи сотнями ломятся в дом, предстоит ненастье.
  • Если облепили стекло изнутри, будет солнечная погода.
  • Если громко жужжат, разразится необыкновенная по силе гроза.

Если же в доме заводятся мелкие плодовые мушки, приметы предвещают хозяевам богатое застолье со множеством гостей. Хотя дело может обстоять с точностью до наоборот! Если к предстоящему празднику крошат салаты, сбрасывая остатки овощей в ведро, скопление плодовых мушек будет однозначно.

Кажется, суеверия никого не обошли стороной. Даже маленькие мухи, и те угодили в вестники судьбы! Прислушиваться ли к тому, что они вам нажужжат? Дело ваше. Но если хотите сохранить нервы, а с ними и здоровье в порядке, оставьте насекомым предсказание погоды — в этом-то они точно разбираются лучше. А переменами в личной жизни займитесь самостоятельно. Вдруг удастся совершить что-то грандиозное без мух в вине и ушах?

Source: sueveriya.ru

Полное содержание Повесть о настоящем человеке Полевой Б. [6/12] :: Litra.RU

Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!

/ Полные произведения / Полевой Б. / Повесть о настоящем человеке

    Сквозь рокот прогреваемых моторов послышались голоса. Открылся боковой люк, в него влез незнакомый врач в халате поверх шинели.

    — Один больной уже здесь? — спросил он, посмотрев на Мересьева. — Отлично! Вносите другого, сейчас летим. А вы что тут делаете, мадам? — Он посмотрел сквозь запотевшие очки на «метеорологического сержанта», старавшегося спрятаться за спину Юры. — Прошу выйти, сейчас летим. Эй! Давайте носилки!

    — Пишите, ради бога пишите, я буду ждать! — услышал Алексей шепот девушки.

    Врач с помощью Юры поднимал в самолет носилки, на которых кто-то тихо и протяжно стонал. Когда их ставили в гнездо, простыня слетела, и Мересьев увидел на них искаженное страданием лицо Кукушкина. Доктор потер руки, осмотрел кабину, похлопал Мересьева по животу:

    — Отлично, великолепно! Итак, молодой человек, вот вам компаньон, чтобы не скучно было лететь. А? Теперь все посторонние вон. А эта Лорелея в сержантском звании исчезла? Очень хорошо. Прошу двигаться!..

    Он вытолкал замешкавшегося Юру. Двери закрыли, самолет вздрогнул, тронулся, запрыгал и потом стих и плавно поплыл в родной стихии под ровный рокот моторов. Врач, держась за стены, подошел к Мересьеву.

    — Как себя чувствуем? Дайте пульс. — Он с любопытством посмотрел на Алексея и покачал головой: — М-да! Сильная личность! Про ваши приключения друзья рассказывают что-то такое совершенно невероятное, джек-лондоновское.

    Он присел в свое кресло, поерзал в нем, усаживаясь поудобнее, и сразу обмяк и поник, засыпая. И видно, как смертельно устал этот немолодой бледный человек.

    «Что-то джек-лондоновское!» — подумал Мересьев, и в памяти возникло далекое воспоминание детства — рассказ о человеке, который с обмороженными ногами движется через пустыню, преследуемый больным и голодным зверем. Под убаюкивающий, ровный гул моторов все начало плыть, терять очертания, растворяться в серой мгле, и последней мыслью засыпающего Алексея была странная мысль о том, что нет ни войны, ни бомбежки, ни этой мучительной, непрерывной, ноющей боли в ногах, ни самолета, несущегося к Москве, что все это из чудесной книжки, читанной в детстве в далеком городе Камышине.

    Часть вторая

    1

    Андрей Дегтяренко и Леночка не преувеличивали, расписывая своему другу великолепие столичного госпиталя, куда по просьбе командующего армией был помещен Алексей Мересьев, а за компанию и лейтенант Константин Кукушкин, доставленный вместе с ним в Москву.

    До войны это была клиника института, где известный советский ученый изыскивал новые методы быстрого восстановления человеческого организма после болезней и травм. У этого учреждения были крепко сложившиеся традиции и мировая слава.

    В дни войны ученый превратил клинику своего института в офицерский госпиталь. По-прежнему больным предоставлялись тут все виды лечения, какие только знала к тому времени передовая наука. Война, бушевавшая недалеко от столицы, вызвала такой приток раненых, что госпиталю пришлось вчетверо увеличить число коек по сравнению с тем, на какое он был рассчитан. Все подсобные помещения — приемные для встреч с посетителями, комнаты для чтения и тихих игр, комнаты медицинского персонала и общие столовые для выздоравливающих — были превращены в палаты. Ученый уступил для раненых даже свой кабинет, смежный с его лабораторией, а сам вместе со своими книгами и привычными вещами перебрался в маленькую комнатку, где раньше была дежурка. И все же порой приходилось ставить койки в коридорах.

    Среди сверкающих белизною стен, казалось самим архитектором предназначенных для торжественной тишины храма медицины, отовсюду слышались протяжные стоны, оханье, храп спящих, бред тяжелобольных. Прочно воцарился тут тяжкий, душный запах войны — запах окровавленных бинтов, воспаленных ран, заживо гниющего человеческого мяса, который не в силах было истребить никакое проветривание. Уже давно рядом с удобными, сделанными по чертежам самого ученого кроватями стояли походные раскладушки. Не хватало посуды. Наряду с красивым фаянсом клиники были в ходу мятые алюминиевые миски. Разорвавшаяся неподалеку бомба взрывной волной выдавила стекла огромных итальянских окон, и их пришлось забить фанерой. Не хватало воды, то и дело выключался газ, и инструменты приходилось кипятить на старинных спиртовках. А раненые все поступали. Их привозили все больше и больше — на самолетах, на автомашинах, в поездах. Приток их рос по мере того, как на фронте возрастала мощь нашего наступления.

    И все же персонал госпиталя — весь, начиная с его шефа, заслуженного деятеля наук и депутата Верховного Совета, и кончая любой сиделкой, гардеробщицей, швейцаршей, — все эти усталые, иногда полуголодные, сбившиеся с ног, невыспавшиеся люди продолжали фанатически блюсти порядки своего учреждения. Сиделки, дежурившие порой по две и даже по три смены подряд, использовали любую свободную минуту для того, чтобы чистить, мыть, скрести. Сестры, похудевшие, постаревшие, шатавшиеся от усталости, по-прежнему являлись на работу в крахмальных халатах и были так же скрупулезно требовательны в исполнении врачебных назначений. Ординаторы, как и прежде, придирались к малейшему пятнышку на постельном белье и свежим носовым платком проверяли чистоту стен, лестничных перил, дверных ручек. Сам же шеф, огромный краснолицый старик с седеющей гривой над высоким лбом, усатый, с черной, густо посеребренной эспаньолкой, неистовый ругатель, дважды в день, как и до войны, в сопровождении стаи накрахмаленных ординаторов и ассистентов обходил в положенные часы палаты, смотрел диагнозы новичков, консультировал тяжелые случаи.

    В те дни боевой страды у него была уйма дел и вне этого госпиталя. Но он всегда находил время для любимого детища, выкраивая часы за счет отдыха и сна. Распекая кого-нибудь из персонала за нерадивость — а он делал это шумно, страстно, обязательно на месте происшествия, в присутствии больных, — он всегда говорил, что его клиника, образцово, как и прежде, работающая в настороженной, затемненной, военной Москве, — это и есть их ответ всем этим гитлерам и герингам, что он не желает слышать никаких ссылок на трудности войны, что бездельники и лодыри могут убираться ко всем чертям и что именно сейчас-то, когда все так трудно, в госпитале должен быть особо строгий порядок. Сам он продолжал совершать свои обходы с такой точностью, что сиделки все так же проверяли по его появлению стенные часы в палатах. Даже воздушные тревоги не нарушали точности этого человека. Должно быть, именно это и заставляло персонал творить чудеса и в совершенно невероятных условиях поддерживать довоенные порядки.

    Однажды во время утреннего обхода шеф госпиталя — назовем его Василием Васильевичем — наткнулся на две койки, стоявшие рядом на лестничной площадке третьего этажа.

    — Что за выставка? — рявкнул он и метнул из-под мохнатых своих бровей в ординатора такой взгляд, что этот высокий сутулый, уже немолодой человек очень почтенной внешности вытянулся, как школьник.

    — Только ночью привезли… Летчики. Вот этот с переломом бедра и правой руки. Состояние нормальное. А тот, — он показал рукой на очень худого человека неопределенных лет, неподвижно лежавшего с закрытыми глазами, — тот тяжелый. Раздроблены плюсны ног, гангрена обеих ступней, а главное — крайнее истощение. Я не верю, конечно, но сопровождавший их военврач второго ранга пишет, будто больной с раздробленными ступнями восемнадцать дней выползал из немецкого тыла. Это, конечно, преувеличение.

    Не слушая ординатора, Василий Васильевич приподнял одеяло, Алексей Мересьев лежал со скрещенными на груди руками; по этим обтянутым темной кожей рукам, резко выделявшимся на белизне свежей рубашки и простыни, можно было бы изучать костное строение человека. Профессор бережно покрыл летчика одеялом и ворчливо перебил ординатора:

    — Почему здесь лежат?

    — В коридоре места уже нет… Вы сами…

    — Что «вы сами», «вы сами»! А в сорок второй?

    — Но это же полковничья.

    — Полковничья? — Профессор вдруг взорвался: — Какой это болван придумал? Полковничья! Дурачье!

    — Но ведь нам же сказано: оставить резерв для Героев Советского Союза.

    — «Героев», «героев»! В этой войне все герои. Да что вы меня учите? Кто здесь начальник? Кому не нравятся мои распоряжения, может немедленно убираться. Сейчас же перенести летчиков в сорок вторую! Выдумываете всякие глупости: «полковничья»!

    Он пошел было прочь, сопровождаемый притихшей свитой, но вдруг вернулся, наклонился над койкой Мересьева и, положив на плечо летчика свою пухлую, изъеденную бесконечными дезинфекциями, шелушащуюся руку, спросил:

    — А верно, что ты больше двух недель полз из немецкого тыла?

    — Неужели у меня гангрена? — упавшим голосом проговорил Мересьев.

    Профессор царапнул сердитым взглядом свою остановившуюся в дверях свиту, глянул летчику прямо в черные большие его зрачки, в которых были тоска и тревога, и вдруг сказал:

    — Таких, как ты, грешно обманывать. Гангрена. Но носа не вешать. Неизлечимых болезней на свете нет, как нет и безвыходных положений. Запомнил? То-то.

    И он ушел, большой, шумный, и уже откуда-то издалека, из-за стеклянной двери коридора, слышалась его басовитая воркотня.

    — Забавный дядька, — сказал Мересьев, тяжело смотря ему вслед.

    — Псих. Видал? Под нас подыгрывается. Знаем мы таких простеньких! — отозвался со своей койки Кукушкин, криво усмехаясь. — Значит, сподобились чести в «полковничью» попасть.

    — Гангрена, — тихо произнес Мересьев и повторил с тоской: — Гангрена…

    2

    Так называемая «полковничья» палата помещалась во втором этаже в конце коридора. Окна ее выходили на юг и на восток, и поэтому солнце кочевало по ней весь день, постепенно перемещаясь с одних коек на другие. Это выла сравнительно небольшая комната. Судя по темным пятнам, сохранившимся на паркете, стояли в ней до войны две кровати, две тумбочки и круглый стол посредине. Теперь здесь помещались четыре койки. На одной лежал весь забинтованный, похожий на запеленатого новорожденного раненый. Он лежал всегда на спине в смотрел из-под бинтов в потолок пустым, неподвижным взглядом. На другой, рядом с которой лежал Алексей, помещался подвижной человечек с морщинистым рябым солдатским лицом, с белесыми тонкими усиками, услужливый и разговорчивый.

    Люди в госпитале быстро знакомятся. К вечеру Алексей уже знал, что рябой — сибиряк, председатель колхоза, охотник, а по военной профессии снайпер, и снайпер удачливый. Со дня знаменитых боев под Ельней, когда он в составе своей Сибирской дивизии, в которой вместе с ним служили два его сына и зять, включился в войну, он успел, как он выражался, «нащелкать» до семидесяти немцев. Был он Герой Советского Союза, и, когда назвал Алексею свою фамилию, тот с интересом оглядел его невзрачную фигурку. Фамилия эта в те дни была широко известна в армии. Большие газеты даже посвятили снайперу передовые. Все в госпитале — и сестры, и врач-ординатор, и сам Василий Васильевич — называли его уважительно Степаном Ивановичем.

    Четвертый обитатель палаты, лежавший в бинтах, за весь день ничего о себе не сказал. Он вообще не произнес ни слова, но Степан Иванович, все на свете знавший, потихоньку рассказал Мересьеву его историю. Звали того Григорий Гвоздев. Он был лейтенант танковых войск и тоже Герой Советского Союза. В армию он пришел из танкового училища и воевал с первых дней войны, приняв первый бой на границе, где-то у Брест-Литовской крепости. В известном танковом сражении под Белостоком он потерял свою машину. Тут же пересел на другой танк, командир которого был убит, и с остатками танковой дивизии стал прикрывать войска, отступавшие к Минску. В бою на Буге он потерял вторую машину, был ранен, пересел на третью и, заменив погибшего командира, принял на себя командование ротой. Потом, очутившись в немецком тылу, он создал кочующую танковую группу из трех машин и с месяц бродил с ней по глубоким немецким тылам, нападая на обозы и колонны. Он заправлялся горючим, довольствовался боеприпасами и запасными частями на полях недавних сражений. Здесь, по зеленым лощинам у большаков, в лесах и болотах, в изобилии и без всякого присмотра стояли подбитые машины любых марок.

    Родом он был из-под Дорогобужа. Когда из сводок Советского Информбюро, которые аккуратно принимали на рацию командирской машины танкисты, Гвоздев узнал, что линия фронта подошла к родным его местам, он не вытерпел, взорвал три своих танка и с бойцами, которых у него уцелело восемь человек, стал пробираться лесами.

    Перед самой войной ему удалось побывать дома, в маленькой деревеньке на берегу извилистой луговой речки. Мать его, сельская учительница, тяжело заболела, и отец, старый агроном, член областного Совета депутатов трудящихся, вызвал сына из армии.

    Гвоздев вспоминал деревянный приземистый домик у школы, мать, маленькую, исхудалую, беспомощно лежавшую на старом диване, отца в чесучовом, старинного покроя пиджаке, озабоченно покашливавшего и пощипывавшего седую бородку возле ложа больной, и трех сестер-подростков, маленьких, чернявых, очень похожих на мать. Вспоминал сельскую фельдшерицу Женю — тоненькую, голубоглазую, которая проводила его на подводе до самой станции и которой он обещал каждый день писать письма. Пробираясь, как зверь, по вытоптанным полям, по сожженным, пустым деревням Белоруссии, обходя города и избегая проезжих дорог, он тоскливо гадал, что увидит в маленьком родном доме, удалось ли его близким уйти и что с ними стало, если они не ушли.

    То, что Гвоздев увидел на родине, оказалось страшнее самых мрачных предположений. Он не нашел ни домика, ни родных, ни Жени, ни самой деревни. У полоумной старухи, которая, приплясывая и бормоча, что-то варила в печке, стоявшей среди черных пепелищ, он разузнал, что, когда подходили немцы, учительнице было очень худо и что агроном с девочками не решились ни увезти, ни покинуть ее. Гитлеровцы узнали, что в деревне осталась семья члена областного Совета депутатов трудящихся. Их схватили и в ту же ночь повесили на березе возле дома, а дом зажгли. Женю, которая побежала к самому главному немецкому офицеру просить за семью Гвоздева, будто бы долго мучили, будто домогался ее офицер, и что уж там произошло, старуха не знала, а только вынесли девушку из избы, где жил офицер, на вторые сутки, мертвую, и два дня лежало ее тело у реки. А деревня сгорела всего пять дней назад, и спалили ее немцы за то, что кто-то ночью зажег их бензоцистерны, стоявшие на колхозной конюшне.

    Старуха отвела танкиста на пепелище дома и показала старую березу. На толстом суку в детстве висели его качели. Теперь береза засохла, и на убитом жаром суку ветер покачивал пять веревочных обрезков. Приплясывая и бормоча про себя молитвы, старуха повела Гвоздева на реку и показала место, где лежало тело девушки, которой он обещал писать каждый день, да так потом ни разу и не собрался. Он постоял среди шелестевшей осоки, потом повернулся и пошел к лесу, где ждали его бойцы. Он не сказал ни слова, не проронил ни одной слезы.

    В конце июня, во время наступления армии генерала Конева на Западном фронте, Григорий Гвоздев вместе со своими бойцами пробился через немецкий фронт. В августе он получил новую машину, знаменитую Т-34, и до зимы успел прослыть в батальоне человеком «без меры». Про него рассказывали, о нем писали в газетах истории, казавшиеся невероятными, но происходившие на самом деле. Однажды, посланный в разведку, он на своей машине ночью на полном газу проскочил немецкие укрепления, благополучно пересек минное поле, стреляя и сея панику, прорвался в занятый немцами городок, зажатый в полукольцо частями Красной Армии, и вырвался к своим на другом конце, наделав немцам немало переполоху. В другой раз, действуя в подвижной группе в немецком тылу, он, выскочив из засады, ринулся на немецкий гужевой обоз, давя гусеницами солдат, лошадей и подводы.

    Зимой во главе небольшой танковой группы он атаковал гарнизон укрепленной деревни у Ржева, где помещался маленький оперативный штаб противника. Еще у околицы, когда танки проходили оборонительную полосу, в его машину угодила ампула с горючей жидкостью. Чадное, душное пламя окутало танк, но экипаж его продолжал бороться. Точно гигантский факел, несся танк по деревне, стреляя из всего своего бортового оружия, маневрируя, настигая и гусеницами давя бегущих немецких солдат. Гвоздев и экипаж, который он подобрал из людей, выходивших вместе с ним из окружения, знали, что они вот-вот должны погибнуть от взрыва бака или боеприпасов. Они задыхались в дыму, обжигались о накалявшуюся броню, одежда уже тлела на них, но они продолжали драться. Тяжелый снаряд, разорвавшийся под гусеницами машины, опрокинул танк, и то ли взрывной волной, то ли поднятыми песком и снегом сбило с него пламя. Гвоздева вынули из машины обгоревшим. Он сидел в башне рядом с убитым стрелком, которого заменил в бою…

    Второй месяц уже находился танкист на грани жизни и смерти, без надежды поправиться, ничем не интересуясь и иной раз не произнеся за сутки ни одного слова.

    Мир тяжелораненых обычно ограничен стенами их госпитальной палаты. Где-то за пределами этих стен идет война, вершатся великие и малые события, бурлят страсти, и каждый день накладывает какой-то новый штришок на душу человека. В палату «тяжелых» жизнь внешнего мира не впускают, и бури за стенами госпиталя доходят сюда только отдаленными и глухими отголосками. Палата поневоле жила своими маленькими событиями. Муха, сонная и пыльная, появившаяся неизвестно откуда на отогретом дневным солнцем стекле, — происшествие. Новые туфли с высокими каблуками, которые надела сегодня палатная сестра Клавдия Михайловна, собиравшаяся прямо из госпиталя в театр, — новость. Компот из чернослива, поданный на третье вместо всем надоевшего урюкового киселя, — тема для беседы.

    И то всегдашнее, что заполняло для «тяжелого» томительно медленные госпитальные дни, что приковывало к себе его мысли, была его рана, вырвавшая его из рядов бойцов, из трудной боевой жизни и бросившая сюда, на эту вот мягкую и удобную, но сразу уже опостылевшую койку. Он засыпал с мыслью об этой ране, опухоли или переломе, видел их во сне и, проснувшись, сейчас же лихорадочно старался узнать, убавилась ли опухоль, сошла ли краснота, повысилась или понизилась температура. И как в ночной тишине настороженное ухо склонно вдесятеро преувеличивать каждый шорох, так и тут эта постоянная сосредоточенность на своем недуге делала раны еще более болезненными и заставляла даже самых твердых и волевых людей, спокойно смотревших в бою в глаза смерти, пугливо улавливать оттенки в голосе профессора и с замиранием сердца угадывать по лицу Василия Васильевича его мнение о ходе болезни.

    Кукушкин много и сердито брюзжал. Ему все казалось, что шины наложены не так, что они слишком зажаты и что от этого кости срастутся неправильно и их придется ломать. Гриша Гвоздев молчал, погруженный в унылое полузабытье. Но нетрудно было заметить, с каким взволнованным нетерпением осматривает он свое багрово-красное, увешанное лохмотьями обгорелой кожи тело, когда Клавдия Михайловна, меняя ему повязки, горстями бросает вазелин на его раны, и как он настораживается, когда слышит разговор врачей. Степан Иванович, единственный в палате, кто мог передвигаться, правда согнувшись кочергой и цепляясь за спинки кроватей, постоянно смешно и сердито бранил настигшую его «дуру бомбу» и вызванный контузией «растреклятый радикулит».

    Мересьев тщательно скрывал свои переживания, делал вид, что его не интересуют разговоры врачей. Но всякий раз, когда они разбинтовывали для электризации и он видел, как медленно, но неуклонно ползет вверх по подъему предательская багровая краснота, глаза его расширялись от ужаса.

    Характер у него был беспокойным, мрачным. Неловкая шутка товарища, складка на простыне, щетка, упавшая из рук у старой сиделки, вызывали в нем вспышки гнева, которые он с трудом подавлял. Правда, строгий, медленно увеличивающийся рацион отличной госпитальной пищи быстро восстанавливал его силы, и во время перевязок или облучения худоба его не вызывала уже больше испуганных взглядов молоденьких практиканток. Но с той же быстротой, с какой крепнул организм, становилось хуже его ногам. Краснота перевалила уже подъем и расползалась по щиколоткам. Пальцы совершенно потеряли чувствительность, их кололи булавками, и булавки эти входили в тело, не вызывая боли. Распространение опухоли удалось приостановить каким-то новым способом, носившим странное название «блокада». Но боль росла. Она становилась совершенно нестерпимой. Днем Алексей тихо лежал, уткнувшись лицом в подушку. Ночью Клавдия Михайловна впрыскивала ему морфий.

    Все чаще и чаще в разговорах врачей звучало теперь страшное слово «ампутация». Василий Васильевич иногда останавливался у койки Мересьева, спрашивал:

    — Ну как, ползун, мозжит? Может, отрезать, а? Чик — и к стороне.

    Алексей весь холодел и сжимался. Стиснув зубы, чтобы не закричать, он только мотал головой, и профессор сердито бормотал.

    — Ну, терпи, терпи — твое дело. Попробуем еще вот это. — И делал новое назначение.

    Дверь за ним закрывалась, стихали в коридоре шаги обхода, а Мересьев лежал с закрытыми глазами и думал: «Ноги, ноги, ноги мои!..» Неужели остаться без ног, калекой на деревяшках, как старый перевозчик дядя Аркаша в родном его Камышине! Чтобы при купанье так же, как тот, отстегивать и оставлять на берегу деревяшки, а самому на руках, по-обезьяньи лезть в воду…

    Эти переживания усугублялись еще одним обстоятельством. В первый же день в госпитале он прочел письма из Камышина. Маленькие треугольнички матери, как и все вообще материнские письма, были коротки, наполовину состояли из родственных поклонов и успокоительных заверений в том, что дома все слава богу и что он, Алеша, о ней может не беспокоиться, а наполовину — из просьб беречь себя, не студиться, не мочить ног, не лезть туда, где опасно, остерегаться коварства врага, о котором мать достаточно наслышана от соседок. Письма эти по содержанию были все одинаковы, и разница в них была только в том, что в одном мать сообщала, как попросила соседку помолиться за воина Алексея, хотя сама в бога не верит, но все же на всякий случай, — а вдруг что-нибудь там да есть; в другом — беспокоилась о старших братьях, сражавшихся где-то на юге и давно не писавших, а в последнем писала, что видела во сне, будто на волжское половодье съехались к ней все сыны, будто вернулись они с удачной рыбалки вместе с покойником-отцом и она всех угощала любимым семейным лакомством — пирогом с визигой, — и что соседки истолковали этот сон так: кто-нибудь из сыновей должен обязательно приехать домой с фронта. Старуха просила Алексея попытать начальство, не отпустят ли его домой хоть на денек.

    В синих конвертах, надписанных крупным и круглым ученическим почерком, были письма от девушки, с которой Алексей вместе учился в ФЗУ. Звали ее Ольгой. Она работала теперь техником на Камышинском лесозаводе, где в отрочестве работал и он токарем по металлу. Девушка эта была не только другом детства. И письма от нее были необычные, особенные. Недаром читал он их по нескольку раз, возвращался к ним снова и снова, ища за самыми простыми строчками какой-то иной, не вполне понятный ему самому, радостный, скрытый смысл.

    Писала она, что хлопот у нее полон рот, что теперь и ночевать домой она не ходит, чтобы не терять времени, а спит тут же, в конторе, что завода своего теперь Алексей, пожалуй, и не узнал бы и что поразился бы и сошел бы с ума от радости, если бы догадался, что они сейчас производят. Между прочим писала, что в редкие выходные, которые случаются у нее не чаще раза в месяц, бывает она у его матери, что чувствует себя старушка неважно, так как от старших братьев — ни слуху ни духу, что живется матери туго, в последнее время она стала сильно прихварывать. Девушка просила почаще и побольше писать матери и не волновать ее дурными вестями, так как он для нее теперь, может быть, единственная радость.

    Читая и перечитывая письма Оли, Алексей раскусил материнскую хитрость со сном. Он понял, как ждет его мать, как надеется на него, и понял также, как страшно потрясет он их обеих, сообщив о своей катастрофе. Долго раздумывал он, как ему быть, и не хватило духу написать домой правду. Он решил подождать и написал обеим, что живет хорошо, перевели его на тихий участок, а чтобы оправдать перемену адреса, сообщил для пущего правдоподобия, что служит теперь в тыловой части и выполняет специальное задание и что, по всему видать, проторчит он в ней еще долго.

    И вот теперь, когда в беседах врачей все чаще и чаще звучало слово «ампутация», ему становилось страшно. Как он калекой приедет в Камышин? Как он покажет Оле свои культяпки? Какой страшный удар нанесет он своей матери, растерявшей на фронтах всех сыновей и ожидающей домой его, последнего! Вот о чем думал он в томительно тоскливой тишине палаты, слушая, как сердито стонут матрасные пружины под беспокойным Кукушкиным, как молча вздыхает танкист и как барабанит пальцами по стеклу согнутый в три погибели Степан Иванович, проводящий все дни у окна.

    «Ампутация? Нет, только не это! Лучше смерть… Какое холодное, колючее слово! Ампутация! Да нет же, не быть тому!» — думал Алексей. Страшное слово даже снилось ему в виде какого-то стального, неопределенных форм паука, раздиравшего его острыми, коленчатыми ногами.

    3

    С неделю обитатели сорок второй палаты жили вчетвером. Но однажды пришла озабоченная Клавдия Михайловна с двумя санитарами и сообщила, что придется потесниться. Койку Степана Ивановича, к его великой радости, установили у самого окна. Кукушкина перенесли в угол, рядом со Степаном Ивановичем, а на освободившееся место поставили хорошую низкую кровать с мягким пружинным матрасом.

    Это взорвало Кукушкина. Он побледнел, застучал кулаком по тумбочке, стал визгливо ругать и сестру, и госпиталь, и самого Василия Васильевича, грозил жаловаться кому-то, куда-то писать и так разошелся, что чуть было не запустил кружкой в бедную Клавдию Михайловну, и, может быть, даже запустил бы, если бы Алексей, бешено сверкая своими цыганскими глазами, не осадил его грозным окриком.

    Как раз в этот момент и внесли пятого.

    Он был, должно быть, очень тяжел, так как носилки скрипели, глубоко прогибаясь в такт шагам санитаров. На подушке бессильно покачивалась круглая, наголо выбритая голова. Широкое желтое, точно налитое воском, одутловатое лицо было безжизненно. На полных бледных губах застыло страдание.

    Казалось, новичок был без сознания. Но как только носилки поставили на пол, больной сейчас же открыл глаза, приподнялся на локте, с любопытством осмотрел палату, почему-то подмигнул Степану Ивановичу, — дескать, как она, жизнь-то, ничего? — басовито прокашлялся. Грузное тело его было, вероятно, тяжело контужено, и это причиняло ему острую боль. Мересьев, которому этот большой распухший человек с первого взгляда почему-то не понравился, с неприязнью следил за тем, как два санитара, две сиделки и сестра общими усилиями с трудом поднимали того на кровать. Он видел, как лицо новичка вдруг побледнело и покрылось испариной, когда неловко повернули его бревноподобную ногу, как болезненная гримаса перекосила его побелевшие губы. Но тот только скрипнул зубами.

    Очутившись на койке, он сейчас же ровно выложил по краю одеяла каемку пододеяльника, стопками разложил на тумбочке принесенные за ним книжки и блокноты, аккуратно расставил на нижней полочке пасту, одеколон, бритвенный прибор, мыльницу, потом хозяйственным оком подвел итог всем этим своим делам и тотчас, точно сразу почувствовав себя дома, глубоким и раскатистым басом прогудел:

    — Ну, давайте знакомиться. Полковой комиссар Семен Воробьев. Человек смирный, некурящий. Прошу принять в компанию.

    Он спокойно и с интересом оглядел товарищей по палате, и Мересьев успел поймать на себе внимательно-испытующий взгляд его узеньких золотистых, очень цепких глаз.

    — Я к вам ненадолго. Не знаю, кому как, а мне здесь залеживаться недосуг. Меня мои конники ждут. Вот лед пройдет, дороги подсохнут — и айда: «Мы красная кавалерия, и про нас…» А? — пророкотал он, заполняя всю комнату сочным, веселым басом.

    — Все мы тут ненадолго. Лед тронется — и айда… ногами вперед в пятидесятую палату, — отозвался Кукушкин, резко отвернувшись к стене.

    Пятидесятой палаты в госпитале не было. Так между собой больные называли мертвецкую. Вряд ли комиссар успел узнать об этом, но он сразу уловил мрачный смысл шутки, не обиделся и только, с удивлением глянув на Кукушкина, спросил:

    — А сколько вам, дорогой друг, лет? Эх, борода, борода! Что-то вы рано состарились.

    4

    С появлением в сорок второй нового больного, которого все стали называть между собой Комиссар, весь строй жизни палаты сразу переменился. Этот грузный и немощный человек на второй же день со всеми перезнакомился и, как выразился потом о нем Степан Иванович, сумел при этом к «каждому подобрать свой особый ключик».

    Со Степаном Ивановичем он потолковал всласть о конях и об охоте, которую они оба очень любили, будучи большими знатоками. С Мересьевым, любившим вникать в суть войны, задорно поспорил о современных способах применения авиации, танков и кавалерии, причем не без страсти доказывал, что авиация и танки — это, конечно, славная штука, но что и конь себя не изжил и еще покажет, и если сейчас хорошо подремонтировать кавалерийские части, да подкрепить их техникой, да в помощь старым рубакам-командирам вырастить широко и смело мыслящую молодежь — наша конница еще удивит мир. Даже с молчаливым танкистом он нашел общий язык. Оказалось, дивизия, в которой он был комиссаром, воевала у Ярцева, а потом на Духовщине, участвуя в знаменитом Коневском контрударе, там, где танкист со своей группой выбился из окружения. И Комиссар с увлечением перечислял знакомые им обоим названия деревень и рассказывал, как и где именно досталось там немцам. Танкист по-прежнему молчал, но не отворачивался, как бывало раньше. Лица его из-за бинтов не было видно, но он согласно покачивал головой. Кукушкин же сразу сменил гнев не милость, когда Комиссар предложил ему сыграть партию в шахматы. Доска стояла у Кукушкина на койке, а Комиссар играл «вслепую», лежа с закрытыми глазами. Он в пух и прах разбил сварливого лейтенанта и этим окончательно примирил его с собой.

    С прибытием Комиссара в палате произошло что-то подобное тому, что бывало по утрам, когда сиделка открывала форточку и в нудную больничную тишину вместе с веселым шумом улиц врывался свежий и влажный воздух ранней московской весны. Комиссар не делал для этого никаких усилий. Он просто жил, жил жадно и полнокровно, забывая или заставляя себя забывать о мучивших его недугах.

[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]

/ Полные произведения / Полевой Б. / Повесть о настоящем человеке

Смотрите также по
произведению «Повесть о настоящем человеке»:

Муха — Бродский. Полный текст стихотворения — Муха

Альфреду и Ирене Брендель I Пока ты пела, осень наступила.
Лучина печку растопила.
Пока ты пела и летала,
похолодало. Теперь ты медленно ползешь по глади
замызганной плиты, не глядя
туда, откуда ты взялась в апреле.
Теперь ты еле передвигаешься. И ничего не стоит
убить тебя. Но, как историк,
смерть для которого скучней, чем мука,
я медлю, муха. II Пока ты пела и летала, листья
попадали. И легче литься
воде на землю, чтоб назад из лужи
воззриться вчуже. А ты, видать, совсем ослепла. Можно
представить цвет крупинки мозга,
померкшей от твоей, брусчатке
сродни, сетчатки, и содрогнуться. Но тебя, пожалуй,
устраивает дух лежалый
жилья, зеленых штор понурость.
Жизнь затянулась. III Ах, цокотуха, потерявши юркость,
ты выглядишь, как старый юнкерс,
как черный кадр документальный
эпохи дальней. Не ты ли заполночь там то и дело
над люлькою моей гудела,
гонимая в оконной раме
прожекторами? А нынче, милая, мой желтый ноготь
брюшко твое горазд потрогать,
и ты не вздрагиваешь от испуга,
жужжа, подруга. IV Пока ты пела, за окошком серость
усилилась. И дверь расселась
в пазах от сырости. И мерзнут пятки.
Мой дом в упадке. Но не пленить тебя не пирамидой
фаянсовой давно не мытой
посуды в раковине, ни палаткой
сахары сладкой. Тебе не до того. Тебе не
до мельхиоровой их дребедени;
с ней связываться — себе дороже.
Мне, впрочем, тоже. V Как старомодны твои крылья, лапки!
В них чудится вуаль прабабки,
смешавшаяся с позавчерашней
французской башней — — век номер девятнадцать, словом.
Но, сравнивая с тем и овом
тебя, я обращаю в прибыль
твою погибель, подталкивая ручкой подлой
тебя к бесплотной мысли, к полной
неосязаемости раньше срока.
Прости: жестоко. VI О чем ты грезишь? О своих избитых,
но не расчитанных никем орбитах?
О букве шестирукой, ради
тебя в тетради расхристанной на месте плоском
кириллициным отголоском
единственным, чей цвет, бывало,
ты узнавала и вспархивала. А теперь, слепая,
не реагируешь ты, уступая
плацдарм живым брюнеткам, женским
ужимкам, жестам. VII Пока ты пела и летала, птицы
отсюда отбыли. В ручьях плотицы
убавилось, и в рощах пусто.
Хрустит капуста в полях от холода, хотя одета
по-зимнему. И бомбой где-то
будильник тикает, лицом не точен,
и взрыв просрочен. А больше — ничего не слышно.
Дома отбрасывают свет покрышно
обратно в облако. Трава пожухла.
Немного жутко. VIII И только двое нас теперь — заразы
разносчиков. Микробы, фразы
равно способны поражать живое.
Нас только двое: твое страшащееся смерти тельце,
мои, играющие в земледельца
с образованием, примерно восемь
пудов. Плюс осень. Совсем испортилась твоя жужжалка!
Но времени себя не жалко
на нас растрачивать. Скажи спасибо,
что — неспесиво, IX что совершенно небрезгливо, либо —
не чувствует, какая липа
ему подсовывается в виде вялых
больших и малых пархатостей. Ты отлеталась.
Для времени, однако, старость
и молодость неразличимы.
Ему причины и следствия чужды де-юре,
а данные в миниатюре
— тем более. Как пальцам в спешке
— орлы и решки. X Оно, пока ты там себе мелькала
под лампочкою вполнакала,
спасаясь от меня в стропила,
таким же было, как и сейчас, когда с бесцветной пылью
ты сблизилась, благодаря бессилью
и отношению ко мне. Не думай
с тоской угрюмой, что мне оно — большой союзник.
Глянь, милая, я — твой соузник,
подельник, закадычный кореш;
срок не ускоришь. XI Снаружи осень. Злополучье голых
ветвей кизиловых. Как при монголах:
брак серой низкорослой расы
и желтой массы. Верней — сношения. И никому нет дела
до нас с тобой. Мной овладело
оцепенение — сиречь, твой вирус.
Ты б удивилась, узнав, как сильно заражает сонность
и безразличие рождая, склонность
расплачиваться с планетой
ее монетой. XII Не умирай! сопротивляйся, ползай!
Существовать не интересно с пользой.
Тем паче, для себя: казенной.
Честней без оной смущать календари и числа
присутствием, лишенным смысла,
доказывая посторонним,
что жизнь — синоним небытия и нарушенья правил.
Будь помоложе ты, я б взор направил
туда, где этого в избытке. Ты же
стара и ближе. XIII Теперь нас двое, и окно с поддувом.
Дождь стекла пробует нетвердым клювом,
нас заштриховывая без нажима.
Ты недвижима. Нас двое, стало быть. По крайней мере,
когда ты кончишься, я факт потери
отмечу мысленно — что будет эхом
твоих с успехом когда-то выполненных мертвых петель.
Смерть, знаешь, если есть свидетель,
отчетливее ставит точку,
чем в одиночку. XIV Надеюсь все же, что тебе не больно.
Боль места требует и лишь окольно
к тебе могла бы подобраться, с тыла
накрыть. Что было бы, видимо, моей рукою.
Но пальцы заняты пером, строкою,
чернильницей. Не умирай, покуда
не слишком худо, покамест дергаешься. Ах, гумозка!
Плевать на состоянье мозга:
вещь, вышедшая из повиновенья,
как то мгновенье, XV по-своему прекрасна. То есть,
заслуживает, удостоясь
овации наоборот, продлиться.
Страх суть таблица зависимостей между личной
беспомощностью тел и лишней
секундой. Выражаясь сухо,
я, цокотуха, пожертвовать своей согласен.
Но вроде этот жест напрасен:
сдает твоя шестерка, Шива.
Тебе паршиво. XVI В провалах памяти, в ее подвалах,
среди ее сокровищ — палых,
растаявших и проч. (вообще их
ни при кощеях не пересчитывали, ни, тем паче,
позднее) среди этой сдачи
с существования, приют нежесткий
твоею тезкой неполною, по кличке Муза,
уже готовится. Отсюда, муха,
длинноты эти, эта как бы свита
букв, алфавита. XVII Снаружи пасмурно. Мой орган тренья
о вещи в комнате, по кличке зренье,
сосредоточивается на обоях.
Увы, с собой их узор насиженный ты взять не в силах,
чтоб ошарашить серафимов хилых
там, в эмпиреях, где царит молитва,
идеей ритма и повторимости, с их колокольни —
бессмысленной, берущей корни
в отчаяньи, им — насекомым
туч — незнакомом. XVIII Чем это кончится? Мушиным Раем?
Той пасекой, верней — сараем,
где над малиновым вареньем сонным
кружатся сонмом твои предшественницы, издавая
звук поздней осени, как мостовая
в провинции. Но дверь откроем —
и бледным роем они рванутся мимо нас обратно
в действительность, ее опрятно
укутывая в плотный саван
зимы — тем самым XIX подчеркивая — благодаря мельканью, —
что души обладают тканью,
материей, судьбой в пейзаже;
что, цвета сажи, вещь в колере — чем бить баклуши —
меняется. Что, в сумме, души
любое превосходят племя.
Что цвет есть время или стремление за ним угнаться,
великого Галикарнасца
цитируя то в фас, то в профиль
холмов и кровель. XX Отпрянув перед бледным вихрем,
узнаю ли тебя я в ихнем
заведомо крылатом войске?
И ты по-свойски спланируешь на мой затылок,
соскучившись вдали опилок,
чьим шорохом весь мир морочим?
Едва ли. Впрочем, дав дуба позже всех — столетней! —
ты, милая, меж них последней
окажешься. И если примут,
то местный климат XXI с его капризами в расчет принявши,
спешащую сквозь воздух в наши
пределы я тебя увижу
весной, чью жижу топча, подумаю: звезда сорвалась,
и, преодолевая вялость,
рукою вслед махну. Однако
не Зодиака то будет жертвой, но твоей душою,
летящею совпасть с чужою
личинкой, чтоб явить навозу
метаморфозу.

Иосиф Бродский — Муха: читать стих, текст стихотворения полностью

Альфреду и Ирене Брендель

I

Пока ты пела, осень наступила.
Лучина печку растопила.
Пока ты пела и летала,
похолодало.

Теперь ты медленно ползешь по глади
замызганной плиты, не глядя
туда, откуда ты взялась в апреле.
Теперь ты еле

передвигаешься. И ничего не стоит
убить тебя. Но, как историк,
смерть для которого скучней, чем мука,
я медлю, муха.

II

Пока ты пела и летала, листья
попадали. И легче литься
воде на землю, чтоб назад из лужи
воззриться вчуже.

А ты, видать, совсем ослепла. Можно
представить цвет крупинки мозга,
померкшей от твоей, брусчатке
сродни, сетчатки,

и содрогнуться. Но тебя, пожалуй,
устраивает дух лежалый
жилья, зеленых штор понурость.
Жизнь затянулась.

III

Ах, цокотуха, потерявши юркость,
ты выглядишь, как старый юнкерс,
как черный кадр документальный
эпохи дальней.

Не ты ли заполночь там то и дело
над люлькою моей гудела,
гонимая в оконной раме
прожекторами?

А нынче, милая, мой желтый ноготь
брюшко твое горазд потрогать,
и ты не вздрагиваешь от испуга,
жужжа, подруга.

IV

Пока ты пела, за окошком серость
усилилась. И дверь расселась
в пазах от сырости. И мерзнут пятки.
Мой дом в упадке.

Но не пленить тебя ни пирамидой
фаянсовой давно не мытой
посуды в раковине, ни палаткой
сахары сладкой.

Тебе не до того. Тебе не
до мельхиоровой их дребедени;
с ней связываться — себе дороже.
Мне, впрочем, тоже.

V

Как старомодны твои крылья, лапки!
В них чудится вуаль прабабки,
смешавшаяся с позавчерашней
французской башней —

— век номер девятнадцать, словом.
Но, сравнивая с тем и овом
тебя, я обращаю в прибыль
твою погибель,

подталкивая ручкой подлой
тебя к бесплотной мысли, к полной
неосязаемости раньше срока.
Прости: жестоко.

VI

О чем ты грезишь? О своих избитых,
но не расчитанных никем орбитах?
О букве шестирукой, ради
тебя в тетради

расхристанной на месте плоском
кириллициным отголоском
единственным, чей цвет, бывало,
ты узнавала

и вспархивала. А теперь, слепая,
не реагируешь ты, уступая
плацдарм живым брюнеткам, женским
ужимкам, жестам.

VII

Пока ты пела и летала, птицы
отсюда отбыли. В ручьях плотицы
убавилось, и в рощах пусто.
Хрустит капуста

в полях от холода, хотя одета
по-зимнему. И бомбой где-то
будильник тикает, лицом не точен,
и взрыв просрочен.

А больше — ничего не слышно.
Дома отбрасывают свет покрышно
обратно в облако. Трава пожухла.
Немного жутко.

VIII

И только двое нас теперь — заразы
разносчиков. Микробы, фразы
равно способны поражать живое.
Нас только двое:

твое страшащееся смерти тельце,
мои, играющие в земледельца
с образованием, примерно восемь
пудов. Плюс осень.

Совсем испортилась твоя жужжалка!
Но времени себя не жалко
на нас растрачивать. Скажи спасибо,
что — неспесиво,

IX

что совершенно небрезгливо, либо —
не чувствует, какая липа
ему подсовывается в виде вялых
больших и малых

пархатостей. Ты отлеталась.
Для времени, однако, старость
и молодость неразличимы.
Ему причины

и следствия чужды де-юре,
а данные в миниатюре
— тем более. Как пальцам в спешке
— орлы и решки.

X

Оно, пока ты там себе мелькала
под лампочкою вполнакала,
спасаясь от меня в стропила,
таким же было,

как и сейчас, когда с бесцветной пылью
ты сблизилась, благодаря бессилью
и отношению ко мне. Не думай
с тоской угрюмой,

что мне оно — большой союзник.
Глянь, милая, я — твой соузник,
подельник, закадычный кореш;
срок не ускоришь.

XI

Снаружи осень. Злополучье голых
ветвей кизиловых. Как при монголах:
брак серой низкорослой расы
и желтой массы.

Верней — сношения. И никому нет дела
до нас с тобой. Мной овладело
оцепенение — сиречь, твой вирус.
Ты б удивилась,

узнав, как сильно заражает сонность
и безразличие рождая, склонность
расплачиваться с планетой
ее монетой.

XII

Не умирай! сопротивляйся, ползай!
Существовать не интересно с пользой.
Тем паче, для себя: казенной.
Честней без оной

смущать календари и числа
присутствием, лишенным смысла,
доказывая посторонним,
что жизнь — синоним

небытия и нарушенья правил.
Будь помоложе ты, я б взор направил
туда, где этого в избытке. Ты же
стара и ближе.

XIII

Теперь нас двое, и окно с поддувом.
Дождь стекла пробует нетвердым клювом,
нас заштриховывая без нажима.
Ты недвижима.

Нас двое, стало быть. По крайней мере,
когда ты кончишься, я факт потери
отмечу мысленно — что будет эхом
твоих с успехом

когда-то выполненных мертвых петель.
Смерть, знаешь, если есть свидетель,
отчетливее ставит точку,
чем в одиночку.

XIV

Надеюсь все же, что тебе не больно.
Боль места требует и лишь окольно
к тебе могла бы подобраться, с тыла
накрыть. Что было

бы, видимо, моей рукою.
Но пальцы заняты пером, строкою,
чернильницей. Не умирай, покуда
не слишком худо,

покамест дергаешься. Ах, гумозка!
Плевать на состоянье мозга:
вещь, вышедшая из повиновенья,
как то мгновенье,

XV

по-своему прекрасна. То есть,
заслуживает, удостоясь
овации наоборот, продлиться.
Страх суть таблица

зависимостей между личной
беспомощностью тел и лишней
секундой. Выражаясь сухо,
я, цокотуха,

пожертвовать своей согласен.
Но вроде этот жест напрасен:
сдает твоя шестерка, Шива.
Тебе паршиво.

XVI

В провалах памяти, в ее подвалах,
среди ее сокровищ — палых,
растаявших и проч. (вообще их
ни при кощеях

не пересчитывали, ни, тем паче,
позднее) среди этой сдачи
с существования, приют нежесткий
твоею тезкой

неполною, по кличке Муза,
уже готовится. Отсюда, муха,
длинноты эти, эта как бы свита
букв, алфавита.

XVII

Снаружи пасмурно. Мой орган тренья
о вещи в комнате, по кличке зренье,
сосредоточивается на обоях.
Увы, с собой их

узор насиженный ты взять не в силах,
чтоб ошарашить серафимов хилых
там, в эмпиреях, где царит молитва,
идеей ритма

и повторимости, с их колокольни —
бессмысленной, берущей корни
в отчаяньи, им — насекомым
туч — незнакомом.

XVIII

Чем это кончится? Мушиным Раем?
Той пасекой, верней — сараем,
где над малиновым вареньем сонным
кружатся сонмом

твои предшественницы, издавая
звук поздней осени, как мостовая
в провинции. Но дверь откроем —
и бледным роем

они рванутся мимо нас обратно
в действительность, ее опрятно
укутывая в плотный саван
зимы — тем самым

XIX

подчеркивая — благодаря мельканью, —
что души обладают тканью,
материей, судьбой в пейзаже;
что, цвета сажи,

вещь в колере — чем бить баклуши —
меняется. Что, в сумме, души
любое превосходят племя.
Что цвет есть время

или стремление за ним угнаться,
великого Галикарнасца
цитируя то в фас, то в профиль
холмов и кровель.

XX

Отпрянув перед бледным вихрем,
узнаю ли тебя я в ихнем
заведомо крылатом войске?
И ты по-свойски

спланируешь на мой затылок,
соскучившись вдали опилок,
чьим шорохом весь мир морочим?
Едва ли. Впрочем,

дав дуба позже всех — столетней! —
ты, милая, меж них последней
окажешься. И если примут,
то местный климат

XXI

с его капризами в расчет принявши,
спешащую сквозь воздух в наши
пределы я тебя увижу
весной, чью жижу

топча, подумаю: звезда сорвалась,
и, преодолевая вялость,
рукою вслед махну. Однако
не Зодиака

то будет жертвой, но твоей душою,
летящею совпасть с чужою
личинкой, чтоб явить навозу
метаморфозу.

Муха-Цокотуха — Чуковский. Полный текст стихотворения — Муха-Цокотуха

Муха, Муха — Цокотуха,
Позолоченное брюхо!

Муха по полю пошла,
Муха денежку нашла.

Пошла Муха на базар
И купила самовар:

«Приходите, тараканы,
Я вас чаем угощу!»

Тараканы прибегали,
Все стаканы выпивали,

А букашки —
По три чашки
С молоком
И крендельком:
Нынче Муха-Цокотуха
Именинница!

Приходили к Мухе блошки,
Приносили ей сапожки,
А сапожки не простые —
В них застежки золотые.

Приходила к Мухе
Бабушка-пчела,
Мухе-Цокотухе
Меду принесла…

«Бабочка-красавица.
Кушайте варенье!
Или вам не нравится
Наше угощенье?»

Вдруг какой-то старичок
Паучок
Нашу Муху в уголок
Поволок —
Хочет бедную убить,
Цокотуху погубить!

«Дорогие гости, помогите!
Паука-злодея зарубите!
И кормила я вас,
И поила я вас,
Не покиньте меня
В мой последний час!»

Но жуки-червяки
Испугалися,
По углам, по щелям
Разбежалися:
Тараканы
Под диваны,
А козявочки
Под лавочки,
А букашки под кровать —
Не желают воевать!
И никто даже с места
Не сдвинется:
Пропадай-погибай,
Именинница!

А кузнечик, а кузнечик,
Ну, совсем как человечек,
Скок, скок, скок, скок!
За кусток,
Под мосток
И молчок!

А злодей-то не шутит,
Руки-ноги он Мухе верёвками крутит,
Зубы острые в самое сердце вонзает
И кровь у неё выпивает.

Муха криком кричит,
Надрывается,
А злодей молчит,
Ухмыляется.

Вдруг откуда-то летит
Маленький Комарик,
И в руке его горит
Маленький фонарик.

«Где убийца, где злодей?
Не боюсь его когтей!»

Подлетает к Пауку,
Саблю вынимает
И ему на всём скаку
Голову срубает!

Муху за руку берёт
И к окошечку ведёт:
«Я злодея зарубил,
Я тебя освободил
И теперь, душа-девица,
На тебе хочу жениться!»

Тут букашки и козявки
Выползают из-под лавки:
«Слава, слава Комару —
Победителю!»

Прибегали светляки,
Зажигали огоньки —
То-то стало весело,
То-то хорошо!

Эй, сороконожки,
Бегите по дорожке,
Зовите музыкантов,
Будем танцевать!

Музыканты прибежали,
В барабаны застучали.
Бом! бом! бом! бом!
Пляшет Муха с Комаром.

А за нею Клоп, Клоп
Сапогами топ, топ!

Козявочки с червяками,
Букашечки с мотыльками.
А жуки рогатые,
Мужики богатые,
Шапочками машут,
С бабочками пляшут.

Тара-ра, тара-ра,
Заплясала мошкара.

Веселится народ —
Муха замуж идёт
За лихого, удалого,
Молодого Комара!

Муравей, Муравей!
Не жалеет лаптей,-
С Муравьихою попрыгивает
И букашечкам подмигивает:

«Вы букашечки,
Вы милашечки,
Тара-тара-тара-тара-таракашечки!»

Сапоги скрипят,
Каблуки стучат,-
Будет, будет мошкара
Веселиться до утра:
Нынче Муха-Цокотуха
Именинница!

Приметы о мухах . Как насекомое влияет на судьбу человека.

Муха, жужжащая над ухом и норовящая усесться на открытый участок тела, приводит в бешенство даже самого уравновешенного человека. Однако и с этими вредителями связано множество примет и поверий, поэтому за насекомым стоит понаблюдать.

  1. Если зимой вдруг в доме начинают из ниоткуда появляться мухи, то следует готовиться к неблагоприятным событиям в жизни: к болезни, безденежью, неудачам.
  2. Кусающее насекомое – к перемене погоды. Значит, вскоре сильно похолодает, либо начнутся затяжные дожди.
  3. Когда в жилище залетает сразу целый рой, то это означает, что семья разбогатеет и будет безбедно жить.
  4. Если налетевшие мухи внезапно пропали – это плохая примета, сулящая серьезные неприятности.
  5. Плавает в чашке со сладким чаем – к дорогостоящим подаркам.
  6. Громко жужжащие насекомые – к конфликтам между домочадцами.
  7. Если влетит в ухо, то за спиной человека говорят много плохого, а также кто-то сильно завидует. Скорее всего, этот человек является другом или родственником.
  8. Иногда муха может ненароком залететь и в глаз. Эта примета предвещает горькие слезы из-за потери.
  9. Когда запутывается в волосах, то человеку придется расстаться со второй половинкой не по своей инициативе.
  10. Если садится прямо на нос, то вскоре будет организовано пышное застолье.
  11. Залетевшее в тарелку с едой насекомое предвещает получение радостных вестей.
  12. Если летает вокруг бутылки или бокала с вином, то человек, пьющий из этой бутылки, будет пользоваться успехом у представителей противоположного пола.
  13. Попавшая из стакана в рот летающая живность, сулит неприятности из-за разглашения чьих-то секретов.
  14. Когда в доме летает много насекомых, но ведут они себя спокойно, не надоедают, то стоит подготовиться к получению дорого и желанного подарка от близкого человека.
  15. Если две надоедливые особи летают в помещении, где находится семейная пара или влюбленные люди, то вскоре между ними возникнет ссора на пустом месте.
  16. Ползающие по потолку – к неприятностям на работе, из-за которых придется уволиться.
  17. Жужжащая возле уха живность, согласно приметам, предупреждает о том, что принятое недавно решение может оказаться неверным.
  18. Если по приходу в гости оказывается, что в доме много мух, то это свидетельствует о нечистоплотности хозяев. Принимать пищу там нежелательно.

На самом деле избавиться от раздражающей живности очень просто – достаточно купить липкую ленту, дихлофос, ультразвуковой отпугиватель или какое-то другое средство.

Читайте также:
Приметы: моль в доме
Приметы, связанные с санузлом
Птица ударилась в окно и разбилась, что означает примета

Историй ужасов о самолетах

Конечно, теперь вы можете посмеяться над этим, но в то время это было далеко не смешно. К сожалению, это тоже неизбежно. Чем больше вы путешествуете, тем больше вероятность того, что у вас было злополучное путешествие (или пять). В наши дни транспортным средством жизни является самолет, и множество историй от путешественников, которым небо не показалось таким дружелюбным. Прямо с наших собственных досок объявлений наши участники поделились с нами своими шумными рассказами о путешествиях по воздуху о больных соседях по сиденьям и о головокружительных погружениях в нос — так много, что мы также опубликовали вторую часть!

У вас есть собственный? Мы хотим услышать это! Разместите это в комментариях ниже.

Хьюстон, у нас проблема

«Мой худший рейс был из Дублина в Лондон. Неожиданно самолет пикировал … секунд на восемь! Я знаю, что это не кажется таким длинным, но серьезно, считайте восемь секунд. Это длинный нос! Пассажиры закричали, багаж вылетел из багажников, погас свет. Так страшно! Я действительно думал, что самолет рухнет. Все закончилось хорошо, по крайней мере, я так думаю. Пилот даже не сообщил, что произошло.»- Evalla

Зачистка пятого прохода!

«Во время недавнего полета из Джексонвилля в Ньюарк я сидел прямо напротив очень больной женщины. Это тоже была не просто укачивание. Она использовала свою бесплатную «сумку» еще до того, как мы начали рулить. Стюардессы спросили ее, хочет ли она выйти из самолета, но она настояла на том, чтобы остаться… и продолжала болеть весь полет, дрожа и лежа на трех сиденьях. В конце концов, обслуживающий персонал просто дал ей черный мешок для мусора промышленных размеров.Фу. Поверьте мне, в радиусе трех рядов никто не ел закуски в полете.

«Я никогда в жизни не был так счастлив видеть Ньюарк. Кикер в том, что когда я направлялся к выдаче багажа, я услышал через P.A. система, «Очистите ворота X». Хм, интересно, что там произошло! » — TravelMel

Здесь жарко?

«Во время одной поездки из Денвера в Оттаву через Чикаго я испытал ужас задержки рейса. Меня втиснули в среднее кресло между двумя парнями размером с футболиста, от которых пахло чесноком и вчерашним пивом.Мы просидели на асфальте пять часов. Они не выпускали нас из самолета, не подавали еду, не разрешали стоять или идти в туалет, пока мы ждали разрешения на взлет — а кондиционер не работал! Двое парней по обе стороны превратились в ванну пота.

«Наконец самолет взлетел и сделал очень долгий полет на юг, так как на нашем пути были штормы. Горячая еда давно остыла. Холодные напитки были теплыми, и персонал в конце концов решил, что нельзя подавать еду, поскольку она не подходит для еды.Конечно, по прибытии в Чикаго никаких стыковочных рейсов не было, с опозданием на много часов. И на стойке регистрации багажа они сообщили, что не могут найти чей-либо багаж на всем самолете ». — Аноним

Потеря обеда

«Когда мы жили в Оклахоме и возвращались домой из Пенсильвании, мы пережили ужасные, пугающие потрясения. Стюардесса подавала еду (как давно это было!), И она попала в наш ряд, когда ухабистая поездка превратилась в американские горки.Пилот объявил, что весь летный состав должен сесть и закрепить все вещи. Женщина бросила в меня несколько обедов, потому что я ехала с маленькими детьми, и бросилась запирать свою тележку и себя.

«Через несколько рядов позади нас женщина начала кричать:« Эй, а где моя еда? Я диабетик, и мне нужно поесть! Стюардесса сказала кричащей женщине, чтобы она заткнулась и села, иначе ей не придется беспокоиться о том, чтобы поесть! Я вернул ей свой поднос, потому что не думал, что моя еда останется на месте.Кажется, я поцеловал землю, когда мы вышли из самолета ». — Cruisin ’Cats

Где дым…

«Около 20 лет назад на авиалинии, обслуживающей Мексику, я летел обратно в Нью-Йорк из Акапулько через Мехико. Это был двухмоторный реактивный самолет, но не помню, какой именно. Как обычно, я зацепился за сиденье у окна перед правым крылом. Примерно через 20 минут полета из двигателя на крыле образовалось пламя. Как вы понимаете, на борту было много очень напуганных людей.

«Пилот, должно быть, выключил двигатель или что-то в этом роде, потому что пламя внезапно погасло, но полет стал очень ухабистым, и казалось, что самолет трясется. Каким-то образом мы прихрамывали в Мехико, где нас встретили на взлетно-посадочной полосе с пеной для экстренной помощи и почти со всеми автомобилями скорой помощи, к которым должен был иметь доступ аэропорт. Пилот довольно изящно опустил нас на землю, и после быстрого осмотра они отбуксировали нас к воротам.

«По какой-то причине они не хотели, чтобы кто-нибудь высадился с самолета, и они продержали нас в самолете около часа, пока механик работал с двигателем.Теперь, когда я говорю «работал», я имею в виду «работал». Парень возился с двигателем минут 40, потом что-то сказал двум сбитым с толку парням на земле сбоку от крыла, а потом начал бить по штуке трубным ключом. Через девять или десять хороших ударов двигатель вырвался из строя и рухнул на асфальт. В этот момент они решили, что мы можем немного задержаться … и выпустили нас из самолета в запечатанный зал ожидания (без еды, сомнительные телефоны).

«Теперь мы могли видеть только другую сторону самолета — ту, которая находится вдали от проблемы.Там нас оставили примерно на три часа, сказав, что прилетает новый самолет. Потом заявили, что другого самолета у них нет, а этот ремонтируют. Как вы можете догадаться, где-то на линии в течение следующих семи часов, когда они ремонтировали самолет (я предполагаю, что изолента и предохранительный трос), пилоты вышли из строя, и им пришлось немного отдохнуть. Так что мы ждали еще четыре часа нового экипажа. Мы вернулись домой с опозданием на 18 часов, и я больше никогда не буду летать местной авиакомпанией в эту часть мира.”- DocNY

Жмите на тормоза!

«Я летел из Солт-Лейк-Сити в Атланту на Delta 767. Мы были на взлете, когда пилот нажал на тормоза и остановил все движение. Когда мы вырулили от взлетно-посадочной полосы, пилот сообщил нам, что в кабине загорелась сигнальная лампа двигателя, и ему пришлось прервать взлет. Вернувшись к воротам, обслуживающая бригада провела осмотр и не нашла ничего плохого в двигателе.

«Техническое обслуживание решило позвонить в штаб-квартиру в Атланте за советом.В ответ Атланта не беспокоилась о свете и отправила рейс в путь. Как вы понимаете, у всех была мертвая хватка за подлокотники, когда мы двинулись по взлетно-посадочной полосе во второй раз. К счастью, улетели без проблем. Однако потребовался день или два, чтобы мое кровяное давление нормализовалось ». — jwahl54

Рифленые перья

«Летя из Су-Фолс в Денвер, я попросил у агента United Airlines разрешения пронести еще один предмет (холодильник с замороженными фазанами из Южной Дакоты) и получил устное разрешение на это.Однако, когда я добрался до контрольно-пропускного пункта, одинокий сотрудник частной охранной компании действовал в качестве привратника в этом районе и отказался пропустить меня. Я попросил и этого человека, и сотрудников TSA, работающих рядом, связаться с United, чтобы подтвердить мое разрешение, но они ничего не сделали, создавая у меня впечатление, что они пытались. Они предложили мне самому вернуться к билетной кассе United, чтобы вызвать агента к выходу. Неизбежным результатом было то, что я опоздал на рейс. К счастью, у «Юнайтед» был еще один рейс в Денвер, на который мне удалось успеть.”- джимбо

Лучше или хуже…

«Моя девушка ехала со Среднего Запада на Кауаи, Гавайи, чтобы выйти замуж, и сидела у прохода. Женщина, сидящая на сиденье через проход и немного позади моей подруги, решила сменить подгузник своего малыша мужского пола, лежащего у нее на коленях. Излишне говорить, что она не накрыла его подгузником, и он начал распылять в воздух и через проход всю мою подругу, полностью пропитав ее прекрасное платье! Женщина даже не признала произошедшее, не говоря уже о том, чтобы извиниться.Чтобы добавить оскорбления к травме, когда моя подруга добралась до Кауаи через Гонолулу, ее багаж, включая свадебное платье, пропал. Багаж в конце концов прибыл как раз к ее свадьбе, но она снова промокла, когда разбрызгиватели курорта были включены вовремя, чтобы поймать жениха и невесту в открытом конном экипаже, покидающих церемонию ». — millelacsbabe

Счастливых праздников?

«Я летел континентальным рейсом из Хьюстона в Питтсбург незадолго до прошлого Рождества.Рейс был зарегистрирован как своевременный до того момента, когда мы должны были сесть в самолет, когда наземный персонал подключился к громкоговорителю и сказал нам, что они не могут найти летный экипаж. Нас заверили, что это будет небольшая задержка, и тогда мы будем в пути. Четыре часа спустя летный экипаж наконец прибыл, и сварливая группа людей села в наш маленький ERJ, чтобы отправиться в 2,5-часовой перелет в Питтсбург.

«Попав на борт, мы начали выруливать на взлетно-посадочную полосу. Мы стояли в очереди на взлет, когда единственный бортпроводник заметил, что у него перегорели фары на камбузе.Пилоты спросили его, может ли он обойтись без него, но он настоял, чтобы мы вернулись к воротам, чтобы проверить их. Технический персонал отремонтировал его примерно за 30 секунд, но появились пилоты и сказали нам, что у них «истекло время». Правила FAA ограничивают количество часов, которые пилоты могут летать за один день. Наш небольшой обходной путь, чтобы заменить эту лампочку, означал, что мы физически не могли добраться до Питтсбурга за то время, которое позволяли пилотам.

«Так как сейчас было почти 10 р.м., других летных экипажей не было, и Continental отменила рейс. Группа разъяренных пассажиров, направлявшихся в Питтсбург, спустилась к стойке Continental, чтобы изменить свои бронирования и устроиться на вечер. Я предполагаю, что кто-то из наземного персонала Continental почувствовал угрозу со стороны всех этих разгневанных людей, потому что они позвонили в полицию Хьюстона, которая явилась со своими дубинками на руках и пригрозила арестовать всех, кто находился в рейсе. Это вызвало еще большее возмущение пассажиров: один парень кричал о своих правах по Первой поправке.Что за сцена. В этот момент я ушел и вернулся домой, предпочитая переночевать там, а не в тюрьме.

«Я рассказал эту историю охранникам, когда проходил через охрану, чтобы попасть на свой перенесенный рейс, и они сказали:« Разве это не тот рейс, на котором умерла женщина? »Я ничего не слышал об этом в ту ночь, но очевидно, кто-то с того рейса умер в терминале… вероятно, от сердечного приступа от стресса. Мне удалось приехать в Питтсбург незадолго до Рождества, но я слышал и другие истории о людях, которые приехали только после Рождества или вынуждены были разделить свои вечеринки, чтобы успеть до праздника.В защиту Continental я написал им письмо, касающееся всего этого эпизода, и получил два сертификата повышения класса обслуживания за свои проблемы ». — Прян41

Какой у вас рассказ ужасов про самолет? Поделитесь этим в комментариях ниже или прочитайте больше в Истории ужасов о самолетах: Часть II.

Вам также может понравиться

Безопасность в аэропорту Вопросы и ответы
10 способов выжить в дальнемагистральном рейсе
Как лучше спать во время следующего рейса

— написано и составлено Элиссой Валлано

.

Elementary_Stories_for_Reproduction_1 _-_ OCRed — Стр 5

40

Миссис Джонс все еще убиралась в доме, когда ее муж вернулся с работы. На ней была грязная старая одежда и без чулок, волосы не были опрятны, лицо было в пыли, и она выглядела грязной и усталой. Ее муж посмотрел на нее и сказал: «Это то, к чему я прихожу домой после тяжелого рабочего дня?»

Соседка миссис Джонс, миссис Смит, была там. Услышав слова мистера Джонса, она быстро попрощалась и побежала к себе домой.Затем она умылась, причесалась и тщательно причесалась, надела свое лучшее платье и самые красивые чулки, накрасила лицо и стала ждать, пока муж вернется домой.

Когда он прибыл, ему было жарко и уставшим. Он медленно вошел в дом, увидел жену и остановился. Затем он сердито крикнул: «А ты куда сегодня вечером?»

Что делала миссис Джонс? Что случилось, пока она

делал это?

Во что была одета миссис Джонс? Как выглядели ее волосы? Как выглядело ее лицо? Как выглядела миссис Джонс? Что сказал ее муж?

Кто там был?

Что сделала миссис Смит, когда услышала слова мистера Джонса?

Каким был ее муж, когда он приехал?

Что он сделал? Что он кричал?

Как он это кричал?

41

Билли было четыре года, и он был очень плохим мальчиком.Каждый день после обеда его мать приводила его в спальню и укладывала на час, чтобы он отдыхал, но Билли никогда не спал и обычно очень шумел и вставал с кровати каждые несколько минут.

Однажды днем ​​мать Билли уложила его на кровать, а затем пошла в свою спальню, чтобы немного пошить. Через десять минут она услышала шум и пошла в комнату Билли. Его там не было, но его брюки лежали на кровати.

Она заглянула в другие комнаты наверху, но его там тоже не было, поэтому она поднялась наверх по лестнице и сердито закричала: «Ты что, бегаешь туда без штанов?»

«Нет, мадам», — ответил мужской голос.«Я принес ваши овощи и на мне брюки».

Сколько лет было Билли?

Что это был за мальчик? Что происходило каждый день? Когда это произошло ?

Почему мать Билли поставила

его на кровати? Что тогда делал Билли? Что случилось один

днем?

Почему мать Билли ушла в свою спальню?

Что произошло через десять минут?

Что тогда делала мать Билли?

Что она увидела в комнате Билли?

Что она тогда сделала? Что она увидела?

Что она делала после этого? Что она кричала?

Как она это кричала? Кто ответил?

Что он сказал?

42

У пожилой женщины в самолете было одеяло на голове, и она не хотела его снимать.Стюардесса заговорила с ней, но старушка сказала: «Я никогда раньше не была в самолете, и мне страшно. Я собираюсь держать это одеяло над головой, пока мы снова не вернемся на землю!

Потом пришел капитан. Он сказал: «Мадам, я капитан этого самолета. Погода прекрасная, на небе нет облаков, все идет очень хорошо ». Но она продолжала прятаться.

Итак, капитан повернулся и пошел назад. Тогда старушка выглянула из-под одеяла одним глазом и сказала: «Мне очень жаль, молодой человек, но я не люблю самолеты и никогда больше не буду летать».Но скажу одно, — любезно продолжила она, — вы с женой держите свой самолет в чистоте!

Где была старушка?

Что сказал этот человек?

Чем она занималась на

Что сделала старушка?

начало этой истории?

Что сделал капитан?

Кто с ней разговаривал?

Что тогда сделала старушка?

Что сказала старушка?

Что она сказала?

Кто тогда пришел?

43

У молодого офицера ВВС была очень красивая жена.Каждое утро рано утром он выходил из дома и ехал в аэропорт, а через час его жена тоже всегда выходила из дома с большим белым полотенцем и отправлялась гулять по пляжу.

Ее муж всегда прилетал каждое утро, и когда она увидела его самолет, она подняла белое полотенце высоко над головой. Когда ее муж увидел это, он заставил упасть левое или правое крыло своего самолета. Левое крыло означало: «Я буду занят сегодня вечером и не буду дома». Правое крыло означало: «Через восемь часов я буду держать тебя на руках».’

Однажды утром он пролетел с восемью другими самолетами, и его левое крыло упало. Прежде чем его жена успела опечалиться по этому поводу, пролетели все остальные самолеты, и каждый из них повернул свое правое крыло вниз.

Кто эти два человека в начале этой истории?

Когда человек из этой истории покинул свой дом?

Куда он делся?

Когда его жена вышла из дома?

Что она взяла с собой? Куда она делась ?

Что после этого происходило каждое утро?

Что сделала жена офицера? Когда она это сделала?

Что тогда делал ее муж? Когда он это сделал?

Что означало левое крыло? Что означало правое крыло? Что случилось однажды утром? Какое крыло упало?

Что сделали другие самолеты?

44

У художника была маленькая дочь.Иногда он рисовал женщин без одежды, и он и его жена всегда старались не пускать маленькую девочку, когда он делал это. «Она слишком молода, чтобы понимать», — сказали они.

Но однажды, когда художник рисовал женщину без одежды, он забыл запереть дверь, и маленькая девочка внезапно вбежала в комнату. Ее мать побежала за ней по лестнице, но когда она добралась до вершины, маленькая девочка уже была в комнате и смотрела на женщину. Оба ее родителя ждали, когда она заговорит.

Несколько секунд девочка ничего не говорила, но потом побежала к матери и сердито спросила: «Почему ты позволяешь ей ходить без обуви и носков, когда не позволяешь мне?»

Какой отец у маленькой девочки?

Что он иногда делал? Чем занимались они с женой

тогда?

Что они сказали? Что случилось однажды? Когда это произошло ?

Что сделала мама маленькой девочки?

Что делала девочка, когда ее мать поднялась наверх по лестнице?

Чем занимались ее родители? Что сделала маленькая девочка? Что она сказала ?

Как она к этому относилась?

45

Это была небольшая фабрика, и рядом с ней негде было поесть, поэтому рабочие брали еду из своих домов и ели ее на фабрике в полдень.

У одного из рабочих всегда были бутерброды с рыбой. Каждый день он вынимал одну из них из сумки, кусал ее, а затем сердито выбрасывал все бутерброды.

Наконец, однажды один из рабочих сказал ему: ‘Но, Билл, тебе не нравятся бутерброды с рыбой?’

«Нет, — сказал Билл, — я их ненавижу».

‘Тогда почему твоя жена делает их тебе каждый день? Есть много других приятных вещей для бутербродов. Скажи жене, и она приготовит другие бутерброды.

«Это не так просто, — ответил Билл.«У меня нет жены. Я сам делаю бутерброды ».

Где работали рабочие в рассказе?

Что везли на завод?

Почему они это сделали?

Когда и где они ели пищу?

Что всегда было у одного из рабочих?

Что он делал каждый день? Как он себя чувствовал ?

Что сказал ему однажды другой рабочий?

Что ответил Билл?

Что тогда сказал другой рабочий?

Что Билл ответил на это?

46

У миссис Браун был небольшой огород за домом, и весной она посадила в нем овощи.Она очень тщательно ухаживала за ними, и с наступлением лета они выглядели очень красиво.

Однажды вечером миссис Браун посмотрела на свои овощи и сказала: «Завтра я собираюсь их собрать, а потом мы сможем их съесть».

Но рано утром на следующий день ее сын убежал на кухню и крикнул: «Мама, мама! Приходите быстрей! Утки наших соседей в саду и едят наши овощи! »

Миссис Браун выбежала, но было уже поздно! Все овощи были готовы! Миссис Браун плакала, и ее соседка очень сожалела, но это был конец овощей.

Затем, за несколько дней до Рождества, сосед принес миссис Браун сверток. Там была красивая толстая утка, а на ней был листок со словами: «Наслаждайтесь овощами!»

Что было у миссис Браун? Где это у нее было? Что она там делала? Когда она это сделала?

Что она тогда сделала? Что случилось в

летом?

Что сделала миссис Браун однажды вечером?

Что она сказала?

Что случилось на следующее утро рано?

Что кричал сын миссис Браун?

Что сделала миссис Браун? Что случилось с vege-

стола?

Как себя чувствовала соседка миссис Браун?

Что произошло за несколько дней до Рождества?

Что было в посылке? Какие были слова на

бумажка?

47

В женском клубе каждую пятницу после обеда всегда проводились собрания, и к ним приходили поговорить о важных вещах.После этого они пили чай и задавали вопросы.

Однажды в пятницу пришел джентльмен и поговорил с клубом о еде. «В мире не хватает еды на всех, — сказал он. «Более половины людей в мире голодны. А когда они получают больше еды, у них появляется больше детей, поэтому они никогда не перестают голодать. Где-то в мире женщина рожает ежеминутно, днем ​​и ночью. Что мы будем с этим делать? Он подождал несколько секунд, прежде чем продолжить, но прежде чем он снова заговорил, одна из женщин сказала: «Почему бы нам не найти эту женщину и не остановить ее?»

Что происходило каждую пятницу днем?

Что произошло на встрече?

Что случилось потом?

Что случилось в одну пятницу? Что сказал мужчина? Какой вопрос он задал? Что он тогда сделал?

Что сказала одна из дам?

48

У мужчины были дела в Швейцарии, поэтому он попрощался с женой в аэропорту, сел в самолет и уехал.Через десять дней его работа в Швейцарии была закончена, поэтому он купил билет на обратный путь, а затем пошел на почту, чтобы отправить телеграмму жене. Он написал телеграмму, отдал ее клерку и сказал: «Сколько это будет стоить?»

Она сказала ему, и он пересчитал свои швейцарские деньги. Ему не хватало.

«Убери слово« любовь »из моей телеграммы, — сказал он, — и тогда у меня будет достаточно денег, чтобы заплатить за это».

«Нет», — сказала девушка. Она открыла сумочку, достала из нее деньги за слово «любовь» и сказала: «За слово« любовь »я заплачу деньги.Жены нуждаются в этом слове от своих мужей ».

Почему человек из этой истории уехал в Швейцарию?

Что он делал в аэропорту? Что случилось через десять дней? Что он тогда сделал?

Почему он пошел на почту?

Что он там делал?

Что он сказал клерку? Что она сделала ?

Что тогда сделал этот человек? Достаточно ли у него денег? Что он тогда сказал?

Что сказала девушка? Что она сделала ? Что она тогда сказала?

49

Телефонный номер миссис Джонс был 3463, а номер кинотеатра в ее городе был 3464, поэтому люди часто ошибались и звонили ей, когда хотели посмотреть кинотеатр.

Однажды вечером зазвонил телефонный звонок, и миссис Джонс ответила на звонок. Усталый мужчина сказал: «В какое время начинается ваш последний фильм?»

«Прошу прощения, — сказала миссис Джонс, — но вы ошиблись номером. Это не кино ».

‘О, это началось двадцать минут назад?’ сказал мужчина. ‘Я сожалею об этом. Прощай.’

Миссис Джонс была очень удивлена ​​и рассказала об этом своему мужу. Он засмеялся и сказал: «Жена этого человека хотела пойти в кино, но он чувствовал себя усталым, поэтому он позвонил в кинотеатр.Его жена слышала его, но она не слышала вас. Теперь они сегодня вечером останутся дома, и муж будет счастлив! »

Что люди часто делали в этой истории?

Почему они это сделали?

Что случилось однажды вечером? Что сделала миссис Джонс? Кто с ней разговаривал по

телефон?

Что он сказал?

Что ответила миссис Джонс? Что тогда сказал этот человек? Как себя чувствовала миссис Джонс?

Что она сделала?

Что сделал ее муж? Что он сказал ?

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *